Лекарь для Дракона или (не)вернуть генералу власть (СИ)

Но женщина в диадеме, похоже, странности не заметила — зато само слово «женщина» заставило её нахмуриться в искреннем недоумении.
— Жен-щи-на? — переспросила она, будто пробуя на вкус незнакомое блюдо. — Что это означает?
Ах да, конечно. Обращение, которое я так ненавижу, здесь, видимо, не в ходу.
— Да-да, — хмыкнула я, — я тоже стараюсь не обращать внимания, когда ко мне так обращаются на улице. Очень вас понимаю.
  
Женщина — леди? госпожа? ваше эльфийское величество? — переглянулась с остальными остроухими красавицами, и в её взгляде мелькнуло что-то среднее между тревогой и раздражением.
— Аэлирин, — произнесла она строже, — ты прошла инициацию. Эйлориэль, Древо Первого Света, приняло тебя и наградило силой предков. Это великая честь, дитя моё, и я не понимаю, почему ты…
Инициация. Древо. Сила предков.
Голова всё ещё раскалывалась, и слова этой женщины — инициация, древо, сила предков — звучали как полнейший бред, набор случайных слов из фэнтезийного сериала, на который я точно не подписывалась и в котором совершенно не собиралась участвовать.
— Так, — заявила я, стараясь придать голосу максимум строгости, хотя этот новый, незнакомый голос слушался плохо, — где мой лечащий врач? Позовите врача! Немедленно!
Эти эльфы... да что я несу, какие ещё эльфы, эти люди, эти странные ролевики или кто они там, бросились поднимать меня с травы, и их прекрасные лица выражали такое неподдельное беспокойство, будто я и правда чуть не умерла на их глазах.
Я отмахнулась от протянутых рук.
— Не надо мне помогать, я и сама встать могу, — буркнула я, и это прозвучало грубее, чем хотелось, но в конце концов, кто просил их тут разводить этот цирк?
— Дочь моя... — произнесла женщина в диадеме, делая шаг ко мне.
О нет.
Дочь.
Ещё этого мне не хватало — мало того что остроухие санитары, мало того что сила предков и какое-то древо, так эта женщина ещё и возомнила себя моей матерью. Как трогательно, как мило, как совершенно, абсолютно безумно.
— Так, ребята, — я поднялась с травы, отряхнула с себя какие-то лепестки и травинки и упёрла руки в бока, — не знаю, что вы тут устроили, но я не та, за кого вы меня принимаете. Да-да, спешу вас расстроить, но моё имя Наталья, а не это... как вы там меня называете?
— Аэлирин! — хором выдохнули несколько девиц.
— Да, точно, Аэлирин, — кивнула я, — так вот, я не Аэлирин, я Наталья Сергеевна Воронова, тридцати семи лет, прописана в городе Санкт-Петербург, работаю в аптеке, и меня только что сбил автобус, так что если вы не против...
— Аэлирин! — рявкнула женщина в диадеме, и в её голосе прорезалась такая властность, что я невольно осеклась. — Ты пугаешь нас, дитя, что на тебя нашло?
И действительно.
Я окинула взглядом сидящих вокруг меня девиц — юных, остроухих, до неприличия красивых — и заметила на их лицах неподдельный страх. Не наигранный, не театральный, а самый настоящий, от которого расширяются зрачки и бледнеют щёки.
Если это секта, которая выкрала меня из больницы — они явно переигрывают с актёрским мастерством.
— Так, — рявкнула я, решив, что лучшая защита это нападение, — если вы меня немедленно не отпустите, я обращусь в полицию!
Надеюсь, я выглядела достаточно грозно и серьёзно, хотя в глубине души происходящее начинало меня по-настоящему пугать. Одно дело списать всё на галлюцинации умирающего мозга или дурацкий розыгрыш, и совсем другое — стоять посреди незнакомого леса в окружении людей с острыми ушами, которые смотрят на тебя так, будто ты сошла с ума.
— Полли... ция? — переспросила женщина в диадеме, нахмурившись. — Что это?
— Стражи порядка, — пояснила я сквозь зубы. — Люди, которые арестовывают похитителей.
Женщина переглянулась с остальными, и в её взгляде мелькнуло что-то среднее между тревогой и усталым терпением, с каким обычно смотрят на капризных детей.
— Аэлирин, — произнесла она тоном строгой учительницы, которая объясняет очевидное в сотый раз, — Эйлориэль, Древо Первого Света, приняло тебя. Ты прошла инициацию и теперь одна из целительниц нашего рода. В твоих руках — сила жизни, дар исцеления, благословение предков. А ты стоишь здесь и пытаешься обвинить нас невесть в чём.
Она вздохнула и потёрла переносицу — жест, удивительно знакомый и человеческий для эльфийской королевы или кем она тут была.
— Да, — добавила она, — видимо, это моя вина. Я переборщила с вином для транса.
Вино?
Так, а вот это уже любопытно.
— Отведите её в деревню, — скомандовала женщина, взмахнув рукой. — Страшное позади, ей нужен отдых.
И все девицы, сидевшие вокруг меня, все как одна вскочили на ноги и подхватили меня под руки — нежно, но крепко, будто я и правда больная, которая сбежала из лечебницы и может в любой момент выкинуть что-нибудь непредсказуемое.
Господи, как стыдно.
Так стыдно мне не было, наверное, со времён третьего курса, когда я на спор с девчонками из общаги решила подкатить к молодому преподавателю философии — высокий, кудрявый, голос как у радиоведущего, и я после двух бокалов вина на студенческой вечеринке решила, что обязательно должна пригласить его «обсудить Канта за бокалом чего-нибудь покрепче». Подошла, выдала заготовленную речь про красивые глаза и притяжение противоположностей, и только потом заметила, что за его спиной стоит женщина лет сорока пяти, с поджатыми губами и убийственным взглядом — завкафедрой, как выяснилось позже, и по совместительству его жена. Девчонки ржали потом неделю, а я ещё два семестра старалась не попадаться ей на глаза.
Вот примерно так же стыдно было и сейчас.
— Так, всё, хватит! — рявкнула я, вырываясь из заботливых рук. — Хорошо! Я пойду сама, только дорогу покажите!
Лучше уж самой, чем под руки с непонятно кем.
И вообще, что они о себе возомнили? Да, молодые, да, красивые, да, уши у них острые и платья развеваются живописно — но это не даёт им никакого права обращаться со мной как с неуправляемой истеричкой!
Я выпрямила спину, вздёрнула подбородок и зашагала в том направлении, куда указала одна из девиц.
Тридцать семь лет, ипотека, неверный муж, автобус в лоб — и всё равно я шла сама, своими ногами, без чьей-либо помощи.
Вот так.
Вот так и надо.
  
Глава 3
 
И я пошла сама, ступая босыми ногами по мягкому ковру из изумрудных травинок и луговых цветов — лиловых, золотистых, нежно-розовых, таких ярких и живых, будто их только что нарисовал художник, не жалеющий красок.
Это место было красивее любого парка Питера или Москвы, красивее Павловска с его вековыми липами, красивее Летнего сада с его мраморными статуями — здесь была какая-то первозданная, нетронутая красота, от которой перехватывало дыхание и хотелось просто стоять и смотреть.
Я набрала полную грудь воздуха — и меня слегка повело, будто от бокала хорошего вина на голодный желудок. Воздух здесь был другим — чистым, сладким, пьянящим, без привычной питерской примеси выхлопных газов и сырости.
Мне захотелось прикоснуться к этим невозможным цветам, потрогать их, убедиться, что они настоящие, и я наклонилась, протянула руку — и замерла.
Что?
Этого не может быть.
Моя кожа — та самая кожа, которую я последние десять лет пыталась спасти кремами, сыворотками и масками — была безупречной. Гладкой, сияющей, цвета топлёного молока, без единой морщинки, без единого пигментного пятнышка, без сухости и шелушения, которые я так ненавидела каждую зиму.
Бархат, а не кожа.
Я ущипнула себя за предплечье — больно, зараза! — но крошечное покраснение разгладилось буквально за несколько секунд, будто его и не было.
  
А ногти…
Я уставилась на свои пальцы — и у меня отвисла челюсть.
Мои ногти — те самые ногти, которые последние годы слоились, ломались и крошились, несмотря на все витамины, кальций, желатиновые маски и укрепляющие лаки, которые я скупала в промышленных масштабах — выглядели идеально. Ровные, гладкие, крепкие как камень, с нежно-розовым естественным блеском, будто я только что вышла от лучшего мастера маникюра после трёхчасовой процедуры.