Отморозок 8 (СИ)

Открываю дверь и выбираюсь из кабины. Все молча смотрят на меня. В глазах Габриэля немой вопрос. Я просто киваю.
— ¡No mames! ¡Lo hiciste, cabrón! (Ни фига себе! Ты сделал это, чувак!) — Габриэль расплывается в широкой улыбке, подходит и по-братски обнимает меня, хлопая по спине. — ¡Qué chingonería, güey! (Как круто, парень!)
Толпа взрывается:
— ¡Órale! ¡Eso es, carnal! (Bay! Вот это да, братан!)
  
— ¡Pinche gringo, resultó ser un hombre de verdad! (Долбанный гринго, оказался настоящим мужиком!)
— ¡Ya te mamaste, compa! (Ты дал жару, кореш!)
Ко мне подходят Карлос и еще парни — знакомые и незнакомые. Они улыбаются, хлопают по плечам и на смеси английского с испанским поздравляют со сделанным делом.
— ¡Eso, carnal! ¡Bien hecho! (Вот это да, братан! Отлично сделано!)
— Good job, güey! ¡Te rifaste! (Отличная работа, чувак! Ты крут!)
Паулина оказывается рядом и притирается вплотную ко мне. Ее глаза горят, а высокая грудь так и ходит туда сюда привлекая внимание.
— Mírenlo, guerito resultó ser todo un macho (Посмотрите на него, беленький оказался настоящим мачо), — очень сексуально воркует она, проводя мягкой теплой ладошкой по моей щеке. — ¿Ves, gabacho? Yo sabía que tú podías (Видишь, гринго? Я знала, что ты сможешь).
Только Хулио и те, кто с ним рядом, держатся в стороне от общего веселья. Хулио мрачно смотрит на меня, кривится и что-то тихо говорит стоящим рядом с ним Педро и Хосе. Те кивают, явно соглашаясь с лидером.
Тем временем Габриэль дает команду открыть кузов:
— Открывайте, грузовик придурки! Посмотрим на этот товар!
Несколько человек выполняют его распоряжение, и вот, внутри фургона уже шастают двое гибких смуглых парня. Они с восхищением рассматривают и крутят коробки с дорогой техникой, а потом передают их вниз столпившимся около фургона остальным членам банды, которым тоже хочется прикоснуться и посмотреть, что же там такое.
Рядом со мной остаются только Габриэль и Паулина.
— Güey (Чувак), — Габриэль качает головой, всё ещё не веря. — Я до последнего момента не верил, что у тебя получится, братан. Я смотрел те бумаги, что мы сделали… там почти полмиллиона долларов. Конечно, мы продадим подешевле перекупщикам, но тысяч триста за это точно выручим. Это лучший удар моей банды. И все чисто, без шума, без крови. — Он смотрит на меня с искренним уважением. — Te juro que no me equivoqué contigo (Клянусь, я не ошибся в тебе).
— Спасибо, Габриэль. — благодарно киваю ему. — Все, о чем мы договаривались, в силе?
— ¡Claro que sí, cabrón! (Конечно, чувак!), — серьезно кивает тот. — Я дам тебе твои документы и твои деньги. И добавлю еще десятку сверху, как премию. Чтобы ты знал, что я благодарный, парень.
— ¿Para qué más dinero? (Зачем ему еще деньги?) — раздается сзади презрительный голос Хулио. Он подходит, поигрывая большим ножом в руке. — Этот чертов пес ничего особенного не сделал. Просто пыль в глаза пускает. Угнал грузовик — и все. Мы бы и сами взяли не меньше, но как мужчины, налетев и ударив по-настоящему. А он как баба всегда и все делает изподтишка…
— Julio!… — Габриэль морщится, но в его голосе звучит предупреждение.
— ¿Qué? ¿La neta no? (Что? Разве не правда?) — Хулио презрительно сплевывает на пол. — Чертов белый мнит себя крутым из-за того, что всего то угнал грузовик. Херня полная!
Я медленно поворачиваюсь к нему. Нога ноет, грим чешется, внутри все уже кипит, но стараюсь сдерживаться изо всех сил. Достал он меня уже, прямо таки до печенок достал…
— Tú, Julio! (Слышь Хулио!) — Говорю спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Знаешь что? Если бы ты это делал, ты бы приперся с гребаными пушками, завалил бы двух-трех ни в чем не повинных охранников, схватил бы первое, что под руку попадется, а потом сваливал бы как помойная крыса от дворовых псин, пока вся полиция Лос-Анджелеса за тобой гонялась бы. Может, ты бы и взял бы треть того, что привез я, или даже того меньше. И сейчас бы ты, прятался в какой то темной норе, обосравшись от страха.
Хулио багровеет. Пальцы, сжимающие нож, белеют.
— Pinche gringo culero… (Долбанный гринго-засранец…) — шипит он в ярости.
— ¡Ya bájale, Julio! (Остынь, Хулио!) — Габриэль пытается вмешаться, но Хулио повышает голос. Вокруг нас собираются почти все парни, находящиеся в гараже. Из темноты выступают Педро и Хосе, вставая за спиной Хулио. Паулина сжимает мою руку, но я мягко высвобождаюсь.
— Este pinche güero me faltó al respeto delante de todos (Этот долбанный белый оскорбил меня при всех). ¡Todos lo vieron! (Все это видели!) — Хулио обводит толпу торжествующим взглядом, он сейчас по настоящему доволен. — ¡Yo no puedo tragar ese puto insulto! (Я не могу проглотить это гребаное оскорбление!) Я требую, чтобы он прямо сейчас ответил как мужчина, чтобы перестал прятаться.
Он снова смотрит на меня, и в его глазах открытое торжество и предвкушение крови.
— ¿Qué dices, güero? ¿Tienes los huevos pa' enfrentarte a un hombre de verdad? (Что скажешь, белый? У тебя яйца есть, чтобы встретиться с настоящим мужчиной?)
— ¿Huevos? (Яйца?) — усмехаюсь я. — ¿Tú me preguntas a mí por huevos, cabrón? (Ты у меня спрашиваешь про яйца, козел?)
— ¡Órale, pues! (Ну давай!) — Хулио расплывается в глумливой улыбке, и ловко перекидывает из руки в руку большой нож, лезвие которого угрожающе сверкает в тусклом свете. — Эй вы кто-нибудь, киньте ему нож, давайте! Пусть докажет, чего он стоит в честной драке! Не все же ему шипеть как подлой змее из травы…
Толпа моментом раздается в стороны. Предстоящее зрелещи завораживает всех. Габриэль морщится, кусает губы. Он на моей стороне, но сделать сейчас ничего не может. Лидер банды это не абсолютный монарх, который может делать все что ему вздумается. Он должен соблюдать кодекс чести «respeto» и не может просто запретить дуэль, даже если это в интересах банды. Его власть ограничена традициями и уважением к «правилам игры». Хулио сейчас в своем праве. Публичный вызов — это святое. Если я откажусь, то окончательно потеряю лицо. Понятие «respeto» — уважение для латиносов, это не пустой звук, а для членов латиноамериканских банд так и подавно. «Respeto» — основа на которой все держится. Мужчина без чести и уважения — это просто слизняк, и человек, уважающий себя, не будет иметь с ним дела.
Паулина стоит, вся красная от гнева, сжимая кулачки. Ее ноздри гневно раздуваются.
— ¡Es un pinche cobarde, Julio! (Ты гребанный трус, Хулио!) — наскакивает она на Хулио. — Он ранен, и ты это знаешь! Почему ты не предъявил ему раньше, когда он был здоров? Почему только теперь?
— Porque siempre andaba escondiéndose como perro apaleado (Потому что он всегда прятался как побитая собака), — нагло усмехается Хулио, поигрывая ножом. — Сегодня, наконец, у него яйца выросли чтобы меня оскорбить. Так пусть сейчас и ответит, как мужик.
Он снова смотрит на меня, и в его взгляде презрение пополам с насмешкой.
— A menos que… ¿vas a esconderte otra vez? ¿Detrás de las faldas de Paulina? (Если только… ты снова не спрячешься? За юбку Паулины?)
Последние слова звучат как пощечина. В толпе раздаются ехидные смешки. Я чувствую, как внутри все закипает.
Карлос, стоящий рядом, молча сует мне в руку нож. Тяжелый, с наборной рукоятью. Хороший нож. Я сжимаю рукоять, поигрывая кистью и привыкая к весу чужого оружия.
— Julio (Хулио), — говорю ровно, глядя ему в глаза. — Tú solo solito te la buscaste (Ты сам напросился). ¿Verdad, cabrón? (Правда, мудила?)
— ¡Eso, güero! (Вот так, белый!) — оскаливается Хулио. — Давай иди сюда, я вскрою твое бледное пузо… Посмотрим, из какого дерьма ты там сделан!
  
— ¡Orale, pues! (Ну давай!) — киваю я и поворачиваюсь к остальным. — Ya vieron, ¿no? Él mismo se la buscó (Вы видели? Он сам напросился).
Толпа возбужденно гомонит по-испански, расступаясь еще шире и освобождая нам место. Хулио картинно скидывает куртку, оставаясь в белой футболке. Его тело жилистое и натренированное. Это не домашний парень и не офисный бюрократ. Хулио вырос и закалился на улицах, происходящее действие — это его родная стихия. Он начинает осторожно смещаться по кругу, поигрывая ножом. По всему видно — для Хулио это далеко не первая схватка. И ножевой шрам, проходящий через лицо, это только подтверждает.