Отморозок 8 (СИ)

Вика растерянно моргает, не понимая деда.
— То есть как — никто? Он же…
— Он, — перебивает ее дед, поднимая палец. — Молодец. Большой молодец. Такое провернул, что… — он замолкает, подбирая слова, и вдруг усмехается. — В общем, вышло так, что его главная тайна, про которую он мне в прошлом году рассказывал… про «сны» свои… — Виктор Петрович делает паузу, внимательно глядя на внучку. — Она теперь не тайна. Она — легенда. Официальная. Часть операции. Документы подшиты, все засекречено, но для всех, кому надо знать, он работал под прикрытием. Внедрялся. Понимаешь?
  
Вика смотрит на деда широко раскрытыми глазами. До нее медленно доходит.
— То есть… Теперь ему уже ничего не грозит?
Виктор Петрович молчит долгую минуту. Потом качает головой.
— Я тебе этого не говорил, внучка. Никогда. Заруби себе на носу. Но для него… для Юры… все, что было до армии, до Афгана — это был вчерашний день. Вымышленная биография. Легенда, по которой он работал. И эта легенда… — он щелкает пальцами, с трудом, но щелкает, — … закрыта. Сдана в архив. Нет ее больше.
— Деда, — голос у нее дрожит, — а он… он сам знает, что это теперь легенда?
— Нет. — Генерал смотрит на нее устало, но в глазах — тепло. — Не знает. Потому и говорю через тебя. Если свяжетесь — передай. Скажи: что теперь все чисто. Темы про «сны» больше нет. Он может возвращаться. Куда хочет. Как хочет. Жить обычной жизнью. Никто его не тронет. Ни наши, ни… — он машет рукой куда-то в сторону запада, — те, другие. Мы вопрос закрыли.
— Но как? — выдыхает Вика. — Как вы могли…
— Вика. — Дед накрывает ее руку своей, сухой и теплой. — Он герой. Самый настоящий. Без кавычек. То, что он сделал в Бадабере, то, как он… там, у них… — голос генерала на секунду срывается, он прокашливается. — Он заслужил право на тишину. И мы ему этот тихий уголок… обеспечим. Слышишь? Это не моя прихоть. Это — решение. На самом верху. Ему дали «добро». Вольному — воля. Спасенному — рай. Или как там у вас, у молодых, говорят.
Вика смотрит на деда, и в глазах у нее сначала недоверие, потом робкая, боящаяся самой себя надежда, а потом — слезы. Она не плачет — слезы просто текут сами, по щекам, она их не замечает.
— То есть… он может вернуться? Домой? Ко мне? — Еще не веря спрашивает она.
— Может, Вика. — Виктор Петрович сжимает ее пальцы. — Если сам захочет. Если ты его позовешь. Но… — он поднимает палец, — если он вернется, то вернется как Юра Костылев. Обычный парень. Никаких там… «снов». Никакой другой жизни. Поняла? Прошлое — оно прошло. Осталось только настоящее и будущее.
Вика молча кивает, глотая слёзы.
— А теперь, — дед хлопает ладонью по пледy, — давай-ка сюда эти свои яблоки. И пирожки тащи. А то я тут с тобой разговоры разговариваю, а сам с утра крошки во рту не держал. И чаю. Чтоб горячий. Идет?
Вика вскакивает, суетится, роняет пакет, поднимает, снова роняет. И вдруг, на секунду замерев, бросается к деду, обнимает его за шею, прижимается щекой к его колючей щеке.
— Спасибо, деда…
— Ну будет, будет. — Он ласково гладит ее по голове, прямо как в детстве. — Беги давай, а то я сейчас без чая точно умру, и тогда твой Юра уже наверняка никого не застанет.
Вика выбегает в коридор, чуть не сбив с ног медсестру, и только за дверью, в пустом холле, останавливается, прижимается лбом к холодной стене и позволяет себе выплакаться — наконец-то, первый раз за многие месяцы, не от горя, а от огромной, распирающей грудь надежды.
  
Глава 15
 
Элвис, как обычно в день моей смены, приехал в студию к шести утра. Входная дверь тихо скрипнула, и он вошел, неся с собой запах утреннего кофе и уличной сырости. Но уже через секунду его тонкие ноздри дрогнули, и лицо сморщилось в брезгливой гримасе.
— ¡Qué chingados! (Что за чертовщина!) — Потрясенно выдохнул он, ставя свой потрепанный кожаный саквояж на стул. — Что за аптеку здесь развели, Мэйсон? Пахнет, как в больничке для бедных. И этот ужасный матрас, на полу… Тебя что, избили и выгнали из дома?
— Ты почти угадал, — слабо улыбаюсь ему. — Просто подумал, что пока поживу прямо здесь, чтобы не вставать чуть свет, и не тащиться сюда через полгорода.
Я сидел в кресле, уже умытый, в ожидании накладки грима. После двухдневных сеансов самолечения нога еще гудела ровной, ноющей болью. Рана на удивление быстро затянулась, но до полного восстановления было еще далеко — мышца пока плохо слушалась, и каждый шаг отдавался тупым прострелом в бедре. Я вытянул ногу не желая привлекать лишнего внимания к своему состоянию. Но Элвис был не просто гримером — он был художником, а художники замечают даже мелкие детали.
Он подошёл ближе, принюхался, и его взгляд упал на мою ногу, которую я неосознанно отвел в сторону, стараясь снять с нее нагрузку.
— Эй, — его голос стал тише, мягче, но в нем появилась настороженность. — Ты чего ногу так тянешь? И от тебя несет мазями, которые я даже не знаю. И йодом. И… черт, это антибиотики? — Спросил он глядя на пачку лекарств лежавших на стуле сотящем рядом с матрасом.
Я пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно.
— Пустяки. Зацепился недавно за гвоздь, и немного поцарапал ногу.
— За гвоздь? — Элвис прищурился, и его темные глаза, обычно живые и ироничные, стали колючими. — Мэйсон, я двадцать лет работаю в этом городе. Я видел грим, который скрывает синяки после неудачных сделок, и тональный крем, которым замазывают следы от ударов. Но то, что я ощущаю… — он сделал паузу, — ты пахнешь, как человек, которому недавно вытаскивали пулю. Я прав?
Я молчал. С ним мне не хотелось врать.
— Ладно, — он махнул рукой и начал раскладывать свои кисти и баночки. — Не хочешь говорить — не говори. Но когда садишься в это кресло, ты — мой холст. А холст должен быть ровным. Если ты будешь кривиться и дергаться от боли, я не смогу сделать нормальную работу. И тогда все, ради чего мы тут паримся, пойдет койоту под хвост.
— Я справлюсь, — говорю твердо.
— Знаю, что справишься. — Элвис уже смешивал на ладони тональную основу. — Ты вообще крепкий парень, Мэйсон. Не чета тем… — он запнулся, подбирая слово, — тем мальчикам из богатых семей, которые приходят ко мне, чтобы скрыть прыщи перед съемками. У тебя лицо другое. Оно живет. Оно страдает. Это редкость.
Он начал работать, и его прикосновения были осторожнее, чем обычно. Особенно когда он обрабатывал нижнюю часть лица, вынуждая меня поворачивать голову. Я старался не менять позу, но нога затекла, и я чуть заметно шевельнул ей.
— Сиди смирно, — недовольно буркнул Элвис, но через минуту неожиданно сказал: — Знаешь, я не спрашиваю, что случилось. Не мое это дело. Но если тебе нужно будет… ну, я знаю одного доктора, хорошего… Он не болтает с полицией…
— Спасибо, Элвис. — Я говорил искренне. — Все нормально. Не нужно, заживет как на собаке.
— Заживет, — повторил он, аккуратно поправляя седину у моего виска. — Только ты береги себя, понял? Ты, может, думаешь, что ты неуязвимый, но я таких уже хоронил. Не здесь, конечно, но… — Он замолчал и добавил тише: — Короче, не тупи, ладно? Ты мне нравишься. Ты не как остальные. Ты… живой, что ли. Хоть и притворяешься бездушным и мертвым.
Я не нашелся, что ответить. Мы работали молча еще минут сорок. Когда грим был закончен, Элвис отступил на шаг, оглядел меня критическим взглядом и удовлетворённо кивнул.
— Готово. Смотри, не сломай лицо по дороге. И… — он протянул мне маленький пузырек с тёмной жидкостью. — Вот, возьми. Настойка из трав. Моя бабка делала. От боли помогает и заживлению. Только не переборщи, а то спать захочешь.
  
— Элвис… — начал я, но он уже собирал свои вещи.
— Молчи. Просто будь осторожен.
Он вышел так же быстро, как и появился, оставив после себя запах кофе, красок и едва уловимый аромат тех самых трав, что дал мне.
Я посмотрел на пузырек, потом на свое отражение в зеркале — оттуда смотрел усталый мужчина за сорок, с сединой на висках и потухшими глазами. Фрэнк Ллойд снова был готов к работе.