Свет маяка
- Пятнадцать. Бабушка жила на небольшую вдовью пенсию и всегда говорила, что домик ей ни к чему. Пусть лучше у нас с Джастином будет хорошее образование.
И Берил в очередной раз с горечью подумала, что не следовало Джастину бросать университета.., хотя Мартина Смоллвуд ни словом его не попрекнула.
- Получается, твои родители усыновили Джастина незадолго до смерти? Поэтому-то он и оказался под опекой твоих бабушки и дедушки, да?
- Мой папа вовсе не умер - он сбежал незадолго до рождения сестры, бесстрастно сообщила Берил, словно речь шла о постороннем человеке. - Они с мамой не были официально женаты, так что он, видимо, решил, что лишняя обуза ему ни к чему. А мама и Сью погибли при взрыве газовой плиты. Отец либо уехал к тому времени из родных краев, либо побоялся взвалить на себя родительские обязанности. Как бы то ни было, на похороны он не явился.
С тех пор прошло восемнадцать - да нет, все двадцать лет! - и воспоминания уже не ранили ее душу так, как прежде.
- А.., мама погибла у тебя на глазах? - сочувственно спросил Луис, чуть замедляя шаг.
- Был день моего рождения. Мама пекла торт, а я качалась на качелях в соседском саду, - отбарабанила Берил заученные наизусть фразы и вновь вернулась к прерванной теме:
- Впрочем, если бы отец и приехал, бабушка с дедушкой ни за что бы меня не отдали. Мне исполнилось только шесть лет, и бабушка решила, что не следует мне расти единственным ребенком в семье. Так что на следующий год они взяли на воспитание Джастина. Бабушка думала, раз он младше, я снова почувствую себя заботливой старшей сестрой.
- И похоже, роль эту ты восприняла слишком серьезно. Клайв рассказывал, что стоило Джастину чего-нибудь натворить, и ты героически брала вину на себя.
- Джастин - мальчик из неблагополучной семьи, - запротестовала Берил. - Он нуждался в любви и заботе.
- Мы все нуждаемся в том же, - проворчал Луис, а в следующий миг от души расхохотался: вниз по склону кубарем скатился Бони и шлепнулся на песок точно между ними. Но тут же вскочил, с оглушительным лаем помчался вперед, опять вернулся, забегал кругами, явно заплутав в незримом лабиринте запахов. - Ему ведь можно бегать без ошейника?
- Ты что, смеешься? Это ж Скалистый! Вы, горожане, привыкли к жесткой системе инструкций и предписаний, а у нас - вольное житье! Никаких тебе полицейских, никто за пустячную провинность не штрафует!
- Иными словами, вы сами устанавливаете правила, а потом решаете, следовать им или нет. Словом, сущая анархия!
- Слова "свобода личности", на мой взгляд, более уместны. Хотя тиран и деспот с этим, конечно, не согласится.
Берил остановилась у первого из валунов. Огромные, серые камни возвышались среди песка, точно немые хозяева здешних мест.
- А ты считаешь меня тираном и деспотом?
- Ты свято уверен в собственной правоте, а это - признак неуемного властолюбия, - сурово отрезала Берил. - Поставь стул вот здесь.
- Да, мэм, как скажете, мэм! С деланным подобострастием Луис ринулся исполнять приказание.
- Ждать меня не обязательно, - сообщила она, усаживаясь и извлекая из сумки карандаши и этюдник.
- Хорошо.
Луис бесцеремонно вытянулся на песке рядом с художницей, отцепил от пояса флягу с водой, поднес ее к губам. Морской бриз лениво поигрывал шелковистыми завитками темных волос на широкой груди... Что за колдовское зрелище!
- Надень рубашку, - велела Берил, пристраивая на коленях этюдник.
- Я не замерз.
Луис закрутил крышку и поставил флягу в тень. На коже его поблескивали капельки пота.
- Ты того и гляди простудишься. С моря дует ветер - самое оно для разгоряченных ходьбой мускулов! Вон, посмотри на Клайва: хочешь к старости заработать артрит, как у него?
- Как скажешь, мамочка! - усмехнулся Луис.
- Не смей меня так называть!
С резким хрустом карандаш сломался в руке Берил. Луис поспешно вскочил, завладел стиснутым кулачком, поднес его к губам.
- Прости меня, Берил, - зашептал он, щекоча дыханием побелевшие костяшки ее пальцев. - Прости, пожалуйста. Мне не следовало тебя дразнить...
- Да это же.., всего лишь карандаш, - пролепетала она, недоумевая, с какой стати ее тянет разрыдаться в голос. - У меня их полная коробка.
- Дай-ка я. - Луис осторожно разжал сведенные судорогой пальцы, снял с ладони кусочки дерева и грифеля, глубоко впечатавшиеся в кожу, большим пальцем стер сероватую графитовую пыль. - Ну вот, так лучше...
Он поцеловал длинную, непрерывную "линию жизни" и застыл на мгновение, склонив голову, опустив густые ресницы, - сама покорность, само смирение! А затем, не выпуская ее руки, нащупал в коробке новый карандаш и вложил во влажную ладонь.
- Я все сделаю, как скажешь. Видишь, уже одеваюсь, чтобы не простудиться...
Он отвязал с пояса клетчатую хлопчатобумажную рубашку, набросил на плечи, не застегивая, и вновь опустился на колени.
- Что такое?
- Ничего.
Грудь Луиса вздымалась и опадала, точно после долгой пробежки. Темные завитки волос густо покрывали кожу там, где четко обозначились очертания грудных мышц, и на их фоне выделялись соски оттенка карамели. Они словно завораживали Берил.
Луис опустил взгляд, затем вновь неспешно вскинул глаза на предательски раскрасневшееся лицо художницы.
- Хочешь - дотронься...
Пальцы ее беспомощно разжались, карандаш упал на песок. Берил вцепилась в этюдник, борясь с неодолимым желанием откликнуться на ласковое приглашение. В груди ее всколыхнулась целая буря чувств, оттесняя запоздалую мысль: разве на предложение столь непристойное не полагается отреагировать с негодованием?
- А зачем бы?
- Из любопытства.
Луис завладел ее дрожащими руками и сам прижал их к груди, осторожными круговыми движениями приближая к соскам, что напряглись под подушечками ее пальцев. А он то дразняще отводил, то притягивал нежные ладони, пока они не задвигались по своей воле, лаская атласную кожу. Оба дышали тяжело и часто.
- А мне полюбопытствовать дозволено? - хрипло осведомился Луис, пожирая взглядом ее груди под обтягивающим шерстяным свитером.
Они округлились, налились непривычной тяжестью. И когда пальцы Луиса накрыли их и легонько надавили на отвердевшие соски, с губ Берил сорвался вздох удовольствия.