Фолкнер

«Да потому что она мертва или в заточении, — ответил мальчик и разрыдался. — Но я вижу, что ты такая же злая, как остальные, и дурного мнения о маме. Ненавижу тебя и всех! Всех, кроме мамы!»
С того дня Джерард полностью переменился; от его мальчишеской веселости не осталось и следа, он постоянно размышлял о несправедливости, жертвой которой пала его мать, и безумно раздражался, что никакими доводами не может убедить окружающих в ее абсолютной невиновности. Он сделался угрюмым, скрытным, замкнулся в себе, но главное — начал сторониться отца. Прошло несколько месяцев; поиски, начавшиеся с желания помочь миссис Невилл, продолжались уже из жажды возмездия; не жалели ни сил, ни средств, но все было тщетно. Стали поговаривать, что беглецы уехали в Америку, а шансы найти двух людей, решивших скрываться на этом большом континенте, были крайне малы. Навели справки в Нью-Йорке и других крупных городах, но все понапрасну.
  
Странным и самым загадочным обстоятельством этой истории было отсутствие малейших догадок по поводу личности незнакомца. Он словно свалился с неба, хотя было очевидно, что они с миссис Невилл знакомы давно. Его звали Рупертом, но никто из окружения Невиллов не знал человека с таким именем. Возможно ли, что Алитея была влюблена до замужества? Если да, она тщательно скрывала это, так как ее муж никогда ни о чем подобном не подозревал. Детство она провела с матерью; отец все время находился в плаваниях. Мать умерла, когда Алитее было шестнадцать лет; через некоторое время ее отец вышел в отставку, и она поселилась с ним. Он уверял сэра Бойвилла, что у его дочери никогда не было воздыхателей, и сэр Бойвилл не сомневался в правдивости этих слов, хотя был очень ревнив. Возможно ли, что в первые годы брака Алитея полюбила другого? Неужели поэтому она и решила уединиться в деревне — чтобы не поддаться искушению? Имя «Руперт», скорее всего, было вымышленным; сэр Бойвилл попытался вспомнить, были ли у Алитеи близкие друзья, и отыскать ключи к ее исчезновению. Тщетно он перебирал все мельчайшие детали и имена всех посетителей: он не вспомнил ничего, что пролило бы свет на личность незнакомца. И все же он вбил себе в голову, что несколько лет назад Алитея привязалась к мужчине, который безумно ее полюбил. Эта мысль теперь отравляла все его существование. Другой бы порадовался добродетели, из-за которой она оставила того, кого любила, и предпочла уединиться за городом, но эта загадка там, где все казалось искренним и откровенным, растрата сердца, тайная мысль, которая никак не проявлялась вовне, однако управляла всеми действиями, — вот что, как червь-древоточец, снедало гордость сэра Бойвилла и его уязвимое себялюбие. Скоро он уже не сомневался, что она тайно любила другого, и, хотя признавал, что незнакомец, вероятно, лукавством выманил ее из дома и увез силой, полагал, что в конце концов она принесла материнский долг и любовь в жертву всепоглощающей страсти и продолжила скрываться уже добровольно.
Стоит ли удивляться, что человек вроде сэра Бойвилла, всецело сосредоточенный на своем непомерном эго и вместе с тем опасающийся малейшего удара по самолюбию; гордящийся супругой, ибо, столь прекрасная и вызывающая всеобщее восхищение, она целиком принадлежала ему, — стоит ли удивляться, что этот тщеславный и уязвимый человек обезумел от ревности, потеряв такое сокровище, да еще в результате предательства и скандала? Он любил жену, поскольку считал, что та испытывает к нему нежные чувства, но оказалось, что она любила другого; он уважал ее безукоризненную честность, а, как выяснилось, она все время ему лгала. Если бы она открыто заявила о предательской страсти, признала свои терзания и, обнажив перед ним сердце, сказала бы, что предпочла сохранить его честь и счастье, несмотря на то, что из-за слабости ее натуры другой украл часть того чувства, которое должно было всецело принадлежать ему, — если бы она все это сделала, с какой нежностью он бы ее простил и с какой благородной стойкостью стерпел бы ее недостаток; каким благородным и милостивым человеком себя бы показал! Но вместо этого она притворялась великодушной; он искренне был ей признателен, а она лишь изображала верность долгу. Он думал, что держит в руках цветок, который способен только благоухать, но семя было ядовито, и сердцевина цветка обратилась в пыль и горький пепел.
Рассуждать на эти темы всегда болезненно; с какой стороны ни посмотри, едва ли возможно представить более печальные жизненные обстоятельства. Человек счастлив, когда достигает желаемого и надеется обладать им вечно. Сэр Бойвилл всегда отличался скептицизмом и подозрительностью, но, встретив Алитею, поверил, что вытянул счастливый билет, что честь супруги — прозрачный безупречный хризолит, и даже если в душе считал, что она не относилась к нему с должным почтением, недостаточно гордилась своим статусом и не смотрела на окружающих свысока, как подобает его супруге, ее многочисленные добродетели и прелести компенсировали эти изъяны и ему было не на что жаловаться. Ее чувствительность, жизнелюбие, ум, таланты и поразительное обаяние, несомненно, принадлежали ему, и потому она казалась ему обворожительной. Когда же раскрылась ее неверность, она лишилась своей короны и ее достоинства рассыпались в прах; теперь она лежала поверженная, опозоренная и никчемная, а все то, к чему она относилась с осуждением и неприязнью, — себялюбие, бессердечность и холодность — возвысилось в его глазах до добродетели.
Тщеславие сэра Бойвилла возвело его на пьедестал; ему нравилось воображать, как он говорит: «Взгляните на меня, вы не увидите изъяна! Я богат и высокороден. Моя жена — предмет всеобщей зависти, а дети унаследуют наши добродетели! Я преуспеваю, мне ничего не грозит — вы только на меня посмотрите!» И вот, стоя на своем пьедестале, он превратился в мишень для насмешек; теперь его жалели! Ах, как он себя ненавидел; как ненавидел ту, что довела его до этого! В их счастливые дни он часто воображал, что крепко любит ее, и был готов поступиться даже своей гордостью, поддаваясь ее кротким уговорам. Он верил, что само Провидение сотворило это прекрасное безупречное существо и его жизнь может быть идеальной. Месяцами, днями, часами он видел перед собой ее лицо, наблюдал за проявлениями ее восхитительных качеств и за ее трепещущей хрупкостью, никнувшей от любого прикосновения и вновь оживавшей от ласкового слова; ее порывистость — не вспыльчивость, а возбудимость чувств, на которых все оставляло внезапный и глубокий отпечаток, — пробуждала одновременно восхищение и желание оберегать ее, как благоухающий экзотический цветок, перевезенный из родного солнечного климата в суровый северный край. Вспоминая, как боялся за нее, он приходил в бешенство; забыв о мужской чести, он прислуживал ей и часто отказывался даже заниматься своими прожектами, опасаясь, что те повредят деликатные струны ее души; в своих воспоминаниях он видел себя ее лакеем, а все ради любви, которую она обратила на другого; ради того, чтобы сохранить честь, которая теперь была безжалостно поругана.
Напрасно даже пытаться описать всю остроту его ревности; лишившись столь прекрасного и дорогого человека, всякий будет испытывать печаль, но к печали сэра Бойвилла примешивался гнев оттого, что она его оставила; отчаяние при мысли, что он ее больше никогда не увидит, сочеталось с яростным желанием узнать, что на голову той, кого он прежде охранял от всякого зла, обрушиваются всевозможные несчастья. Ко всему этому добавлялось горе из-за детей. Его сын, прежде такой свободный и жизнерадостный, веселый и игривый, средоточие отцовских чаяний, превратился в угрюмого, несчастного, убитого горем мечтателя. Его маленькую дочку, чудесное создание, которое он любил больше всего на свете, у него отняла небрежность няни: через год после исчезновения матери девочка умерла от детской болезни. Если бы мать была рядом с ней, то никогда не допустила бы такого недосмотра. Сэру Бойвиллу казалось, что в его жизни не осталось ничего хорошего; последнее золотое яблоко оторвалось от ветки, и несчастья поглотили его. Всей душой он презирал ту, что стала причиной бедствий, и страстно желал ей отомстить.