Патриот. Смута (СИ)
— Хитрость. Мало нас. Врагов много. Нужно так сделать, чтобы они нас боялись. До дрожи в коленях, до ужаса неописуемого. Чтобы не мы эту Маришку, а она нас страшилась, как огня. Чтобы страх ей покоя не давал. Когда враг боится, он глупости делает. Понимаешь?
План у меня есть. Тебе часть его рассказываю. Больше знать не надо тебе, человек служилый. То, что знает больше одного, то знает даже свинья.
— По тонкому льду ходишь. Люди могут не понять. — Покачал головой Григорий. — Я-то ладно. Доверился тебе, в деле видал. Да и читать умею, грамоту знаю. Но народ простой, крестьяне, холопы. Они же темные.
Все я понимаю, Гриша. Все. Но надо так. Как иначе-то?
— Мне надо, чтобы каждый бандит не мог спать крепко. А как этого добиться, дело десятое. Я языки другие знаю, латынь, например, английский, французский. Буду говорить фразы обычные. На наречии иноземном. Красивые. — Я улыбнулся. — Этим бандитов пугать. Ты подыгрывай. Ты латынь знаешь?
— Знаю, что есть язык такой. Латиняне на нем писание святое читают.
Я грозно уставился на него и с чувством и интонацией прочел.
— Aut vincere, aut mori.
Он поднял бровь. Кашлянул.
— Значит, это, или победить, или умереть. Старая мудрость.
— Ладно, звучит.
— Как думаешь, сколько местных язык этот знает?
Дворянин погладил свою козлиную бороду. Вздохнул, покачал головой.
— Я-то понял. Вижу. План у тебя есть. На тебя полагаюсь. — Он поднял глаза, глянул на меня с любопытством. — Скажи, а Корела, взаправду, учитель твой?
— Не совсем. Он мне про места эти рассказывал. Про колдовство рядом даже ничего не говорил.
— Лютый мужик был, этот Корела. Но дело знал. Славный атаман, хоть и ватага его небольшая была. Жив ли?
— Жив. Он в Москве сейчас. Был, когда я оттуда выходил. Пьет, гуляет. — Я хмыкнул.
— Ладно, московит, поговорил. Пойдем, допросим того, второго.
Кивнул ему в ответ.
Мы, вновь действуя вдвоем, подошли к плененному уже нами разбойнику. Как в классических детективах — хороший и плохой, получается. Только кто из нас какой?
Григорий отвесил разбойнику знатную пощечину, тот качнулся, открыл глаза, уставился на нас.
— А… Вы… — Слюна текла изо рта.
— Ты откуда такой взялся, а? — Я подсел к нему. Уставился в глаза. Взял за подбородок. Повернул чуть влево, чуть вправо. Изучал.
— А, я…
Григорий слегка пнул его сбоку. Не выходит у нас дуэта. Мы оба злые.
— Маришку знаешь?
— Да. — Наконец-то его взгляд сфокусировался. — Она вас всех к бесам отправит. Сила у нее. Черная. Сам видел. Ей перечить, нельзя. Вы все уже в геене горите, только не зрите сего.
Дела. Этот, как и казаки те, трое, верит в невероятные возможности держательницы воровского притона. Мне это нравилось все меньше. Народ темный, обмануть их просто. Вот и сводит с ума их какая-то баба. А может… Она лишь обличие всего этого ужаса, а за ней стоит какой-то очень хитрый, умный человек? Прикрывается персоной ведьмы, а сам действует из тени?
Может Жук?
Копать надо.
— А Жука, знаешь?
— Жук тварь, ему веры нет. Молокосос, москаль, сволочь. Прожил там всю жизнь, собака, нас учить приехал. — Разбойник цыкнул зубом. Закашлялся.
М-да, знакомая тема, я то, если так подумать, такой же. В глазах всех этих людей, человек из столицы. Только меня мои отправители подставили и насмерть кинули, то его, судя по всему — нет. С конкретной целью послали.
Поговорить бы с ним по душам. Выбить, кто за ним стоит.
— Отец его, говорят… Уважаемый был мужик, а он… Так, тьфу. — Пленник сплюнул кровавый комок. — Воды дайте, все равно порешите же меня. Как синью заколете. Хоть испить напоследок. Без жажды подыхать. А? Я то, что, я по-другому не могу. Жизнь моя, лихая.
На жалость начинал давить. Э не, с нами так не пройдет.
— Ага. Вали все на жизнь. Украл, выпил, в… — Я решил заменить слово из знаменитой фразы. — Поле.
— О, хитро ты сказал. Так и есть. — Он даже хохотнул, закашлялся.
Клинья подбивает, подлизывается. Живым хочет остаться. Это понятно.
— Кто у вас в Воронеж связной?
— Мне почем знать. Я человек простой. Молвили, делаю. А так, боярин. Половина голытьбы наша. — Он оскалился щербатой своей рожей. — А остальные, как шумнем, так все встанут.
Ага, уже боярином кличет.
— Ради чего? Татары же вас не пощадят.
— Татары. — Он засмеялся. Хрипло. — Мы в лесах все давно. А ты подумай, кто нас щадит? Я холоп бывший, беглый из-под Смоленску. Меня и паны секли и свои секли. А тут мне воля.
Я посмотрел на Григория, тот застыл рядом, спокойный, наблюдал за допросом. Любое упоминание чертовщины пугало этого человека, а допрос вообще никак не отдавался эмоциями на лице.
— Чего вы тут ждали? Когда лодки будут.
— Лодки… — Он уставился на меня. — Умный ты. В ночь придут. Подождите, сами увидите.
Идея не плохая. Еще одну банду вашу здесь накрыть. Только вот время, чертово время. Мало его у нас. Надо по вам в самое сердце бить, а не по одному ловить.
— Мыслишка у меня есть одна, товарищ мой. — Я уставился на служилого человека.
Тот глянул на меня, хмыкнул.
— Бей, боярин. — Казак понял, что затеваем мы что-то нехорошее. Пытать его будем, закричал. — Бей не жалей! Смерть принять хочу! Струсил я! Сдался! Грешен! Бей! Бей гад!
— Повесить бы его. Татю такая смерть положена. — Совершенно спокойно произнес Григорий.
Надо что-то решать с ним. Время идет.
— Казак я! С саблей в руках помру!
— Не ори. — Я не сильно пробил ему кулаком в грудь, отрезвляя, успокаивая. — Ты в плен сдался. Оружие сложил.
Тот закашлялся. Слезы на глазах выступили.
— Мысль у меня есть. — Повторил я. — Ты же людей Василия побил, так? Пускай он и решает. Колоть тебя, как свинью, вешать, или что другое. Похуже. Только вначале.
Я улыбнулся, уставился на него зло и выдал фразу. Медленно, грозно, с пафосом, словно заклинание читал.
— Electa una via, non datur recursus ad alteram. — Добавил помедлив. — И бог не спасет тебя.
Значило это в переводе с латыни: «Избравшему один путь не разрешается пойти по-другому». Вполне соответствующе ситуации.
Достал кинжал и слегка надрезал пленному руку. Самую малость, чтобы кровь выступила. Встал. Мужика аж затрясло. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами. Перевел глаза на служилого человека, опять на меня.
— Кто ты? Кто вы такие? Что сказали? — Язык его ворочался с трудом. Трясло его сильно.
Григорий, стоящий сбоку, дернулся, перекрестился. Отошел от меня в сторону. Понял на этот раз, что я запугиваю казака или взаправду испугался?
— На том свете с Маришкой ты встретишься, а не я. По ее душу я пришел. — Проговорил я медленно, с расстановкой.
— Ты, ты… — Сипел он, начинал захлебываться от накативших чувств.
— Тихо сиди. Судьбу твою, пленник твой решит. — Я наклонился к нему и тихо, зло прошептал. — Но душа твоя, пеклу уже обещана. За грехи твои.
Мысль, только что озвученная мне понравилась.
Хорошие взаимоотношения с Доном ох как сейчас нужны. Без них — шансов отбиться мало. Пока Федор до Ельца доберется. Поддержат они нас, нет — неизвестно. Сколько их. Успеют или нет. Кто же знает. Рязань — с ней еще сложнее.
А донцы-молодцы, здесь недалеко. Да и обида у них есть на Маришку, на татар.
— Ох, я решу… — Раздалось сзади.
Освобожденный нами казак вернулся. Выглядел он лучше, веселее и довольней. Но все равно, побитый, помятый.
— Теперь это твой человек. — Я махнул рукой. — Делай, что считаешь нужным.
Можно было, конечно, оставить пленника жить. Чтобы он рассказал пришедшим ночью о том, что здесь случилось. Это добавило бы им страха. Но, я поставил на весы взаимоотношения с донскими казаками и некую услугу их человеку против шанса передать этой ведьме послание через пленника. Перевешивало первое. А там может он его и отпустит.
Мы отошли. Предоставили Василию возможность разбираться самому.