(де) Фиктивный алхимик для лаборантки (СИ)

Сверху донёсся голос Вестии, возмущённый, дрожащий:
— Вы не имеете права вламываться в дом без приглашения хозяйки!
— Мы действуем на основании распоряжения, мадам, — холодно ответил мужской голос. — Отойдите, прошу вас.
Сердце у меня упало. Я вытерла ладони о передник и подбежала к двери лаборатории.
— Вестия! Всё в порядке! — крикнула я, хотя уже знала, что ничем хорошим это не закончится.
  
— Мадам тал Вэл! — донёсся знакомый бархатный голос. Декан Вене. — Прошу вас, выйдите или хотя бы откройте дверь. Нам нужно поговорить.
— Если это о Каэре, — я старалась держать голос ровным, — я всё уже сказала следователю.
— Речь идёт не о господине тал Вэле, а о вашем оборудовании, — вмешался кто-то другой. — Оно подлежит изъятию.
Я закрыла глаза.
— Оно нужно мне для работы! — бросила я. — И пока суд не вынес решения, никто не имеет права входить в лабораторию!
Несколько секунд — гулкое молчание, потом сухой голос Вене:
— Решения по поводу университетского оборудования принимает наш Совет. Хотите вы того или нет, но его придётся отдать.
— Вас предупредили, мадам, — добавил кто-то, видимо, полицейский. — Будете препятствовать, сломаем дверь, а вас арестуем за хищение университетской собственности.
— Минуту! — выкрикнула я, стараясь не выдать дрожь: мне сейчас никак нельзя было выбывать из игры.
Минуту… хотя бы минуту.
Я схватила чемоданчик, открыла нишу в стене за шкафом и торопливо начала прятать туда всё, что не должно было попасть им в руки: томаизл в защитной капсуле, шприцы, пробирки с кровью Каэра, даже блокнот с неоконченной серией формул.
Каждое движение отзывалось колотящимся сердцем, каждый щелчок металла казался слишком громким.
— Мадам, это приказ! — стук усилился.
— Сейчас! — выдавила я.
Закрыв нишу, я поспешно отодвинула на место шкаф и, сделав вид, что просто спускала засов, набрала воздуха, чтобы придать голосу уверенность.
— Проходите.
Декан Вене вошёл первым, за ним — двое полицейских и трое техников. Вестия стояла в дверях, красная от гнева, но её просто оттеснили в сторону.
— Это превышение полномочий, — процедила я, — тут же и другие проекты, вы должны были сначала меня в известность поставить.
— У меня на руках решение Совета и ордер, — сухо ответил Вене. — Имеем полное право изъять оборудование, относящееся к гранту.
Один из техников уже тянулся к установке на дальнем столе.
— Не трогайте! Это часть моего личного проекта! — я бросилась вперёд, заслоняя собой. — Эти опыты не имеют отношения к университету!
— Всё, что в этом помещении, приобретено или построено в рамках финансирования, — равнодушно произнёс полицейский, доставая бумагу с печатями. — Хотите — оспаривайте позже.
— Позже?! — голос сорвался. — Когда всё это окажется в чьём-то подвале или на помойке?!
Но их это не тронуло.
Техники уже отсоединяли шланги, снимали модули с генератора. Я следила, как они касаются машины, построенной Эрмием Риа больше ста лет назад, — реликвии, чьё гудение я слышала почти как дыхание самого дома.
— Прошу вас, — хрипло сказала я, — не трогайте генератор. Он нестабилен, при переносе может дать утечку!
— Мы знаем, что делаем, мадам, — сухо ответил один из техников.
В другой стороне комнаты кто-то вскрикнул — я обернулась.
Молодой парень резко выдернул укушенный крысой палец и в отместку резко тряхнул всю клетку.
— Осторожно! — закричала я, но было поздно.
Крыса № 27, единственная выжившая, судорожно дёрнулась и затихла.
Всё. То, ради чего я не спала несколько суток, исчезло в один миг — под неловким движением чужой руки.
Я опустилась на колени рядом с клеткой.
— Это был мой проект… — прошептала я. — Мой…
Вене молчал, отводя взгляд. Его лицо оставалось каменным, но я заметила, как он теребит перчатку — будто и сам понимал, что сейчас происходит что-то подлое, но не мог остановить.
— Простите, мадам, — сказал он тихо. — Это не от меня зависит.
— Ещё как зависит! — вспылила я. — От вас и от вашего проклятого инвестора! Этот погром — это же его идея!
Он не ответил.
Когда последний ящик захлопнулся и дверь за ними закрылась, я стояла посреди опустевшей лаборатории.
Воздух ещё хранил запах озона и крови — и тишину, которая звучала, как приговор.
Я опустила ладонь на стол, где недавно стояла клетка.
— Прости, № 27, — прошептала я. — Прости…
Они ушли, оставив за собой звенящую пустоту.
Лаборатория теперь походила на выброшенный панцирь — только стол и стул, голые стены и отблески ламп на пыли. Всё, что дышало смыслом, унесли. Даже мёртвую крысу — «для анализа», как выразился один из техников.
Я смотрела им вслед и не могла заставить себя двинуться.
Холодно. Пусто.
Но хуже всего было то, что именно эту крысу я хотела наблюдать дальше: понять, почему её организм выдержал полный цикл. А теперь — точка. Придётся всё начинать заново.
Пусть забирают остальное, подумала я, — пусть трясут пробирки и читают бессмысленные обрывки формул. Настоящие записи — те, что могли объяснить структуру вещества и схему связывания с философским камнем, я спрятала ещё в первую ночь после ареста Каэра. А то, что нельзя было спрятать, я сожгла.
Так что с изъятым им толку не будет.
Я поднялась наверх, и каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, будто в них залили свинец. Сердце стучало так, что казалось, его ритм может разорвать грудную клетку. На кухне пахло заваркой и горящими дровами — обычная, привычная мелочь, в этот момент казавшаяся почти утешением.
Вестия стояла у плиты — бледная, собранная, но с едва заметной тревогой в глазах. Когда она увидела меня, её строгий вид чуть смягчился, и молча она налила чай в кружку.
— Пейте, госпожа, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Горячий.
Я взяла кружку дрожащими руками, обожглась, но не отпустила — пусть эта жгучая боль хотя бы на мгновение заполнит пустоту, что оставила потеря крысы и разрушение лаборатории.
— Они забрали всё… — выдохнула я, ощущая, как в груди сжимается камень. — Даже крысу, которую сами же и прикончили.
— Да чтоб им руки отсохли, — пробормотала Вестия, опускаясь рядом. — Зачем мёртвую-то тащить?
— Они знали, как она мне нужна! — воскликнула я, и слёзы прорвались. — Это не просто крыса… это наш шанс. Наше спасение.
Вестия молча накрыла мою ладонь своей, крепко, как будто хотела передать всю силу поддержки одним прикосновением. Больше слов не требовалось.
— Вестия, — тихо сказала я, глотая рыдания, — сходи, пожалуйста, в деревню. Может, там найдётся хоть пара-тройка здоровых крыс… До суда всего двое суток, и я не могу терять полдня на поездку в Грейвенхольд… Да и, наверное, мне их там просто не продадут.
— Конечно, госпожа, — кивнула она, глаза её наполнились тихой решимостью. — Всё, что скажете.
— И… — я замялась, глядя на её заботливое лицо, — потом… ты можешь не уходить? Мне страшно оставаться здесь одной надолго.
— Я буду с вами столько, сколько нужно, — сказала Вестия, и в её голосе прозвучало обещание, тихое, но незыблемое.
Я подняла взгляд на окно. За стеклом сгущался вечер, воздух пахнул медью и грозой. И мне показалось, что где-то далеко, под этими тяжёлыми тучами, Каэр тоже смотрит в темноту, и ждёт. Ждёт, как я.
  
66. Блюдечко с голубой каёмочкой
 
Прошёл целый день, и я едва успевала переводить дыхание между подготовкой животных, записью результатов и выведением философского камня из крови. Три новые крысы лежали в отдельных клетках на столе, словно маленькие сосуды надежды.
Крыса № 28 не выжила — её тело было слишком слабо, и я знала: никаких ошибок больше быть не должно. Крыса № 30 пережила отделение философского камня из крови Каэра, но продержалась лишь несколько часов. Глаза её закрылись навсегда, и я ощущала, как внутри пустота разрастается, заполняя всё пространство сердца.