(де) Фиктивный алхимик для лаборантки (СИ)

— Чёрт, — пробормотала я, проведя ладонью по лицу, — я вообще не понимаю, кому тут можно верить.
От этой мысли стало только тяжелее. Но вместе с тяжестью приходило странное упрямое желание разобраться самой — не в чужих версиях, а в том, какой на самом деле этот мир… и Каэр.
Я легла на подушки, сцепив руки за головой, и позволила себе просто лежать, глядя на полоску неба за окном. Оно было чистое, будто давало надежду, что всё можно начать заново.
    
31. Дома?
 
Самоходку доставили к дому Телегона ближе к вечеру — сверкающую, вычищенную, будто и не было вчерашнего столкновения со скалой. Механик торопливо объяснил, что отныне всё исправно, пожелал мне удачи и откланялся.
Я провела ладонью по холодному борту машины, и сердце сжалось. Теперь уже не было отговорок, чтобы задержаться здесь.
— Собираешься ехать? — спросил Телегон, появившись на крыльце с кружкой кофе.
— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо за всё… за вчера, за приют… за то, что не дал мне пропасть.
Он кивнул, изучая меня взглядом чуть дольше, чем стоило бы.
— Ты всегда можешь вернуться, Ира. Помни об этом.
Я не стала отвечать — просто забралась в кабину, ощутила знакомый запах масла и металла, и осторожно вывела машину на дорогу.
Солнечный свет обжигал глаза, дорога блестела остатками луж, и колёса тихо шуршали по мокрому гравию. Сердце колотилось всё быстрее, чем ближе я подъезжала к поместью.
Каэр, похоже, заметил шум самоходки ещё до того, как я успела припарковаться: ворота открылись, будто сами собой, и я въехала во двор. Гараж, правда был закрыт.
Он стоял на крыльце, руки сложены на груди, лицо непроницаемое.
Я заглушила мотор, вышла и, чувствуя, как неприятно тянет под ложечкой, первой нарушила тишину:
— Я вернулась.
Он не двинулся с места, только взгляд его стал острее, как лезвие ножа.
— Я вижу, — тихо сказал он. — Не ожидал.
Я сглотнула, заставляя себя не отводить глаз.
— У меня здесь дом. И контракт. И… — я запнулась, но всё же выдавила: — и муж.
Его брови чуть дрогнули, будто от удара.
— Муж, — повторил он, медленно спускаясь по ступеням. — А вчера, значит, решила, что лучше провести ночь у врага?
— Друзьям своим ты меня так и не представил.
— Друзьям? Какие у меня-то могут быть друзья! — горько усмехнулся он.
— Каэр, — я сделала шаг навстречу, — я не собиралась там оставаться, но ты выгнал меня из дома. Я была мокрая, промёрзшая, и самоходка едва не развалилась по дороге. Что мне было делать?
Он остановился совсем близко, так что я почувствовала запах дождя и металла, который всегда будто витал вокруг него.
— Я не на тебя злился… — сделав паузу проговорил он, вновь перейдя на «ты». — Просто в некоторых обстоятельствах рядом со мной находиться не стоит.
— Я поняла, — тихо ответила я, и только сейчас заметила, что в груди стало легче — словно какой-то тугой узел развязался сам собой, — извини, что машину разбила. Я не к таким привыкла, переоценила себя.
Он развернулся и пошёл к крыльцу, бросив через плечо:
— Пойдём. Поужинаем что ли.
В столовой горел светильник, и ровный жёлтый свет ложился на скатерть, на сервированные тарелочки и миску с горячими бобами. Кухарку нанять я ещё не успела, видимо, это изысканное блюдо готовил он сам. Я невольно усмехнулась, почувствовав, как с плеч сваливается усталость, и тихо заняла своё место.
Он сел напротив, какое-то время молча ковыряя вилкой в тарелке. Потом, словно нехотя, произнёс:
— Вообще, ты даже вполне сносно водишь самоходку, таки у меня весьма древний экземпляр. Не думал, что на ней ты из гаража выбраться сможешь.
Я вскинула взгляд, удивлённая.
— Спасибо, — выдохнула я.
Он пожал плечами, будто пытаясь скрыть, что это была похвала.
— И что ты вернёшься так скоро, тоже не думал…
— У меня же здесь дом, — ответила я, чувствуя, как голос звучит тише, чем хотелось бы.
Он кивнул, на миг задержав на мне взгляд, потом добавил без привычной резкости:
— Не люблю, когда уезжают, не договорив. Если что-то не так — скажи. Я хотя бы пойму, что происходит.
Я посмотрела на него — всё ещё напряжённого, но в глазах промелькнуло что-то… человеческое.
— Вчера было страшно, — призналась я. — И я не знала, куда деваться.
Он чуть отвёл взгляд, будто ему не по себе.
— Больше так не будет, — тихо сказал он. — Я постараюсь.
И в этой столовой меж нами впервые за последние сутки было тихо и спокойно — без криков, без обвинений, только тёплый свет и запах еды.
Он провёл ладонью по лицу, задержав её на виске, словно стирая остаток напряжения.
— Ир'на, я же не совсем человек, не совсем обычный, — сказал он наконец. Голос звучал хрипловато, но без злости. — Я меркурий. Некоторые называют мою природу демонической… и, отчасти, они правы. Внутри меня словно горит живой огонь. И есть факторы, которые заставляют его рваться наружу. Если это происходит… я сам себе не хозяин.
Слова будто остались висеть в воздухе, тягучие и обжигающие, как запах грозы перед ливнем.
— Например? — выдохнула я.
Он чуть скривился.
— Продолжительная гроза. Шум, запах озона… это один из сильнейших таких факторов.
Я моргнула в сомнении.
— Я… я-то боялась, что это ты её вызываешь.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль, но ироничная тень усмешки всё же тронула уголки губ.
— Нет. Это буря вызывает меня.
Мурашки побежали по спине от этих слов.
— Поэтому ты сказал, что убьешь меня? — спросила я, чувствуя, как ладони становятся влажными.
Он кивнул, движение резкое, но честное.
— Да, я не угрожал, я предупреждал об опасности. Мне проще выгнать всех, чем рисковать, что кто-то попадёт под руку. Особенно, если и кроме погоды сыграло что-то ещё и я понимаю, что скоро оно меня накроет.
Я сглотнула, пытаясь осознать услышанное.
— Ты… правда стараешься это сдерживать?
На его лице мелькнула тень усталой усмешки.
— Каждый день. Всю жизнь. Но это как пытаться удержать бурю в горсти. Потому, если я говорю уходить, не выясняй почему, не продолжай наш спор, просто уходи, но... — он запнулся.
— Но не на десять миль? — предположила я.
— Да, побудь где-то в другом крыле или в беседке, а мне просто дай время...
Я кивнула. Внутри всё ещё клубилось смешанное чувство — страх, злость и странное, тёплое понимание.
— Договорились, — сказала я, и на удивление самой себе голос прозвучал твёрдо.
Мы замолчали, и в этой тишине что-то изменилось. Тяжесть, висевшая над столом растворилась, словно дым. Каэр сел напротив, чуть откинулся на спинку стула. Казалось, он наконец позволил себе просто… выдохнуть.
Я взяла вилку, но есть всё равно не хотелось. Вместо этого я украдкой наблюдала за ним — за тем, как напряжение медленно уходит из его плеч, как взгляд перестаёт быть хищным и становится… почти человеческим.
Некоторое время мы ели молча. Стук столовых приборов звучал странно умиротворяюще. И в этой тишине я вдруг поймала себя на том, что впервые за все дни, проведённые в этом доме, не чувствую, что нахожусь на пороховой бочке.
Где-то за окнами мир постепенно погружался в сумерки, тёплый свет ламп создавал уютный островок посреди темноты, и даже тот факт, что напротив сидел человек — нет, существо, которое вчера пугало меня до дрожи, — перестал казаться таким уж страшным.
  
32. Музейный экспонат
 
После ужина Каэр проводил меня до комнаты — на удивление спокойно, без привычной резкости.
— Отдыхай, — только и сказал он, задержав взгляд чуть дольше, чем обычно.
  
И я уловила в этом не распоряжение, а скорее заботу.
Оставшись одна, я долго не могла уснуть.
Тишина дома звенела, и казалось, что я слышу даже, как ветер цепляется за ставни.
Мысли крутились вокруг его признания: