Молчание Гамельна (СИ)

Леона собралась с духом и нажала на звонок. И ничего не услышала. Зашибись. Не работает, что ли? Потянулась опять, и тут тишину сменил грудной голос. Леона чуть не подскочила!
— Вы из музыкальной школы? Проходите-проходите. Ждем не дождемся.
От такого Леона совсем выпала, но в открывшуюся дверь шагнула. Взгляду сразу пристал холл, в котором все кричало о строгих правилах дома. При входе стояла обувница и набор гостевых тапочек. На крючках висело два летних плащах, две шляпы и два шарфа под тон. На стене висело зеркало в роскошной раме без единого пятнышка. В такой обстановке заранее чувствуешь себя неуютно, боясь что-нибудь задеть или испачкать.
— Здравствуйте! — полноватая женщина держала за руку девочку со стрижкой каре и налепленным сверху синим бантом. — Мы с Ол… Ой, а что у вас с рукой? Вы поэтому звонили? Извините, столько дел, столько дел, не успела перезвонить. А как же вы играть будете?
— Я буду слушать, — Леона буркнула и по выражению лица женщины поняла, что близка к провалу и выставлению вон. — Я хотела сказать, что у каждого своя манера игры, поэтому чтобы подстроиться под чужое исполнение — мне надо его сначала услышать.
Женщина сухо улыбнулась.
— Хорошо. Надеюсь, неприятности с рукой не затянутся больше, чем на неделю. Нам с Оливией не хотелось бы сесть в лужу на концерте. Извините, если задела.
— А, эм… Оливия? Мне казалось, у девочки другое имя.
— Вы, наверное, слышали, как ее подружки называют «Олли», — женщина поморщилась. — Но свою дочь я назвала в честь бабушки, благороднейшей женщины! И не собираюсь сокращать это имя!
Леона ничего не понимала. Что у этой бабы с головой? Судя по фотографиям, опубликованным в социальной сети горе-матери, девочка с синим бантом и печальным лицом — это как раз Оллин. А она приходилась этой грымзе племянницей. Откуда взялись «Оливия» и «дочь»? Пока она размышляла, они добрались до гостиной, чопорно-роскошной, как и всё в этом доме, в бело-золотистых тонах. Посередине был накрыт стол.
— Оливия, иди готовься, а я пока угощу девушку чаем.
Девочка кивнула и направилась к лестнице на второй этаж, которой только ковра не хватало для ассоциации с Букингемским дворцом. Леона проводила ее взглядом со смешанными чувствами. Это точно принцесса с двумя смешными хвостиками?
— Не стесняйтесь, присаживайтесь.
Леону чуть не насильно усадили на стул. Чай из маленькой фарфоровой чашечки пах насыщенно и крепко, вокруг была уйма угощений, но Леоне кусок в горло не лез. Гостиная оказалась вся увешана фотографиями девочки с каре и бантом — она улыбалась, щурилась на солнце, показывала «виктори». Между рамок с фото висели рамки со множеством грамот-дипломов-похвальных листов. На всех значилось имя «Оливия Роббинс».
— Моя девочка такая умница. Я так горжусь ей. Хотите покажу альбом? — И не дожидаясь подтверждения, тетка подскочила к шкафу, мгновенно нашла нужное на полке и положила перед Леоной книгу в синем бархатном переплете. — Я сохраняю здесь самые ценные моменты. Вот она родилась, вот пошла в школу, а вот первый раз села за инструмент…
«Жизнь из достижений» промелькнула перед Леоной россыпью фотографий. Однако девочка на них не выглядела несчастной, ее глаза сияли, и делала она то, что хотела, а не то, к чему ее склоняла мамаша, или, по крайней мере, ее все устраивало. А на последних двух фото вместо Оливии появилась Оллин — с той же прической и тем же бантом, но совершенно другая. Как эта тетка не замечала разницы?!
— Простите за любопытство, а отец…
— У Оливии есть только я. Я ее родила и вырастила. Она — моя девочка.
Леона закивала. Понятно, адекватного человека в этом доме нет. Придется справляться собственными силами.
— Спасибо за угощение, — Леона поднялась, ни к чему так и не притронувшись: мало ли… — Я пойду послушаю, с вашего позволения, сгораю от любопытства.
Тетка заулыбалась, словно ей отвесили витиеватый комплимент.
— Идите-идите. Я подойду попозже. Пока все тут приберу. Столько дел, столько дел…
«Можете вообще не приходить», — Леона оставила эту мысль при себе и с натянутой улыбкой бочком направилась к лестнице. Спину жег чужой липкий взгляд. Хорошо еще коса прикрывала тыл! С утра косу заплетал Гамельн, долго и мучительно вычесывая колтуны. Леона ругалась, но стойко терпела. Угроза оставить так, с копной распущенных волос, внушала ужас больше, чем обещание обкорнать. Незаплетенные волосы вечно путались и мешались.
 
Мысли о Гамельне помогли сосредоточиться на главном. Вытащить из этого проклятого дома Оллин. И как можно скорее.
В зале наверху оказалось просторно и солнечно. Кроме фортепиано, там ничего больше не было. Оллин устроилась на скамеечке с идеально ровной спиной. Услышав шаги, посмотрела на Леону с немым вопросом: «Я начинаю?» — и стала играть. Хорошо, весьма хорошо — но бездушно. Музыка не трогала Леону нисколько.
Леона покосилась на лестницу — вроде тетка наведываться пока не спешила. Отличный повод поговорить. Только с чего начать?
Оллин начала первая:
— Как вам? — она спросила механически, по сценарию примерной ученицы, но в глубине ее глаз забрезжило что-то… «Услышь меня, услышь меня, услышь меня».
— А есть мелодия, которая тебе нравится?
Оллин склонила голову, прикрывая глаза, и нерешительно тронула клавиши.
— Мама ее не любит.
— Но я не твоя мама. Можешь мне довериться?
— Только не говорите ей.
— Не скажу. Могу даже клятву на пальчиках дать.
Оллин взглянула на нее прозрачно-задумчиво и заиграла песню Гамельна. Это была песня без слов, которую Гамельн пел вместо колыбельной: немного печальная, немного заунывная, но манящая. Музыка мурашками пробиралась под кожу, выворачивала и пробуждала воспоминания. О домике в лесу, о шуршащих листьях, об ушедшем детстве. Оллин сама растворялась в музыке до кончиков пальцев. Звуки полнились их общим прошлым, таким прекрасным и таким далеким. Счастье — штука хрупкая.
Леона не плакала, хотя и думала, что да.
— Откуда ты знаешь эту мелодию?
— У меня был невидимый друг. Мы с ним играли в мячик, — Оллин улыбнулась печально-счастливо. — Он отвел меня в чудесный мир, но я плохо себя вела и убежала оттуда. Невидимый друг обиделся и больше меня туда не приглашал.
— А ты хотела бы? Ты бы хотела вернуться туда, Оллин?..
У Оллин расширились глаза. Она словно выпуталась из марева, из колдовских чар. И на нее разом обрушилось очень и очень многое.
— Рыцарь…
— Он самый, принцесса.
Эту сказку они разыгрывали с помощью театра теней. Гамельн, распределяя роли, сказал, что Леоне не подходит быть ни принцессой, ни служанкой, а вот рыцарем — в самый раз.
Леона выудила из сумки и протянула Оллин силуэт той самой принцессы. Пришлось попотеть, перерывая коробки с вещами. Оллин прижала старую выцветшую фигурку к груди как величайшую драгоценность.
— А поче…
— Ну как вам партия Оливии? — тетка вплыла грозовой тучей.
Оллин тут же замуровалась и только на полуавтомате спрятала фигурку в карман юбки. Леона нахмурилась.
— Никуда не годится.
— Что? Но мы столько репетировали… Она может играть ее с закрытыми глазами.
— И с закрытой душой, судя по всему. В этой музыке нет эмоций. Она не дойдет до слушателя. Идеальное знание нот и отработанная техника — еще далеко не все. Гении брали тем, что стучались в самое сердце каждого. А эта музыка стучится в пустоту.
— И что же вы посоветуете? — женщина поджала губы. Было понятно, что чужих советов она слушать не станет и продолжит гнуть свою линию.
— Пусть принцесса играет то, что ей действительно нравится, — Леона тронула спину Оллин, приободряя: я здесь, я с тобой.
— Вы про ту мерзопакостную трель? Я слышала из кухни. Хотя мы договаривались с Оливией, что она про нее забудет. Но всякая гадость сильно влечет, не так ли? Ничего, мы решим этот вопрос.
Леона похолодела. Она в красках представила, как Оллин запирают в чулане в исподнем и ставят под дверь запись нужной, правильной мелодии. И как Оллин трясется вся, сначала примерно слушает, потом затыкает уши ладонями, а потом мечтает самоубиться.