Твое… величество - 2! (СИ)

Именно он.
Не Эрсон — тот только предложил ему Диану.
Не епископ, тот вообще ничего не знает.
Виновен сам Иоанн. Это он принял решение жениться, это он пошел на подлог и обман… нет, судьба неизвестной девки, которую похоронили вместо Марии, его не волновала. Вот еще! О всякой глупости думать! И судьба Марии его тоже не волновала. Иоанн подозревал, что, если найдет жену… вот что он с ней сделает?
  
Заберет ребенка… или детей, и пошлет убийц. Большего она не заслуживает. Он ее любил, а она так предала его доверие!
Сбежать!
Лишить его даже надежды на нормальное престолонаследие!
За такое мало плахи! Раньше бы ей разъяснить, где бабское место в доме, но Марию хорошо защищал ее статус. Впрочем, сейчас уже не защищает. Она мертва — и точка! Если Иоанн ее найдет, он просто приведет приговор в исполнение.
Рядом защебетала какую-то ерунду Диана.
Иоанн прислушался и невольно поморщился.
Диана хотела такое же колечко, как «у той эрры в синем платье», с тремя сапфирами и бриллиантами… Иоанн никакую эрру и не заметил! Хоть в синем, хоть в зеленом — какая разница? И уж тем более не видел никаких колец!
Да тьфу на них четыре раза!
Мария ему никогда такими глупостями не надоедала.
— Мария!!!
— МАРИЯ!!!
Иоанн чуть из коляски не выпал.
Что… как⁈ Что тут вообще происходит⁈
Но крики были громкими и отчетливыми.
Диана побледнела, дернулась… да куда ты из коляски денешься, да в таком платье?
— САМОЗВАНКА!!!
— ГАДИНА!!!
Крики становились все громче, кто-то кинул тухлое яйцо, в Диану не попали, но в коляску — легко, и то разбилось, и потекло, и завоняло… Иоанн сморщился, и махнул рукой стражникам.
Те загарцевали вокруг.
А что толку?
Народ не приближался, никто не пытался атаковать, никто не нападал — все тихо?
О, нет!
Крики становились все злее, полетели гнилые овощи и тухлые яйца, толпа ругалась и плевалась грязью, словно огромное многорукое и многоногое чудовище.
— Верни Марию.!!!
— Где наша королева⁈
— Долой самозванку!!!
Иоанн скрипел зубами, но молчал, отчетливо понимая, что толпу — не перекричишь.
Приказать их разогнать? А вот такие вещи остаются у народа в памяти на века, дешевле не связываться. Остается только молчать и делать вид, молчать и милостиво проглатывать такое отношение… да, людям не пришлась по душе Диана.
Этого можно было ожидать.
Мария за столько лет стала своей, родной, она была в каком-то смысле идеалом жены и матери. Не слишком красивая, добрая, милосердная, покорная мужу и следующая за ним. И тут — такое.
Иоанн понимал, что будь Диана хоть из золота, но… людям не докажешь.
— Прекрати это! — зашипела на него супруга, впервые становясь какой-то хищной, неприятной даже… — Я не хочу этого слышать, немедленно прикажи их разогнать! Или я сама сейчас прикажу!
Иоанн едва успел поймать ее за руку.
— Молчи, идиотка.
Зеленые глаза тут же наполнились слезами.
— Ты!!! Ты меня не защищаешь⁈
— Сиди и молчи. И улыбайся, — рявкнул Иоанн, окончательно наплевав на протокол. — Поняла⁈
— Д-да…
Диана всхлипнула.
Защитный механизм сработал, и по щекам ее потекли крупные слезы. Благо, вот так, напоказ, плакать Диана умела. Они текли, скатывались по щекам в глубокое декольте, блестели маленькими бриллиантиками, и нос у нее не краснел, и сопли не лились…
Только вот королю в кои-то веки было не до Дианочкиных достоинств. Его сильно занимал вопрос: Саймон? Или кто-то еще?
И знает ли этот кто-то о подмене?
Вопрос был. Ответа не было.
* * *
Время для разговора настало, когда Рэн пришел в себя.
Противная слабость пока еще одолевала, все же крови он потерял много, и голова кружилась, и подташнивало. Куда уж тут встать?
Бертран сильно помогал. И поганое ведро подставлял, и убирал, и даже обтирал Рэна водой, дождевой, правда, ну хоть какая есть. Рана не гноилась, но все равно было плохо.
Подросток долго думал, как начать разговор, а потом махнул рукой, да и спросил впрямую.
— Скажи, ты знаешь, что у тебя на шее висит? Камень Многоликого?
Рэн едва на пол не упал.
Как⁈
В другой момент… убил бы он за этот вопрос! Убил бы, потому что нельзя раскрывать такой секрет, просто уничтожил! А что сейчас? И руки не поднять, и… и не поднимется та рука! Все же, Бертран уже не был чужим. Рэн свою кровь отдал, защищая этих людей.
Круглоглазые?
Чужаки?
Не знающие истинного пути?
А наплевать! За это время Рэн понял то, что не осознавали многие на Шагрене — людей нельзя делить по расам, цвету кожи и форме глаз. Людей надо делить на чужих и близких, на друзей и врагов, и если круглоглазые тебя выхаживают, а в родном доме тебя хотели убить, то кто тебе родня? Кому ты помогать должен?
Мачехе, которая тоже шагренка, и которая утопить тебя хотела, чтобы под ногами не путался отпрыск ее мужа, или вот такому Бертрану, который просто помог? И тогда, когда их из лодки доставали, и ухаживал за ними, и ведь переживал! Искренне, такое не подделаешь!
Знает Бертран про камень, и… откуда бы он о таком знал? Вот что спросить-то надо! А то: убить, нельзя, тайна… даже и подумать смешно сейчас! Какие уж тут тайны?
И тонкие губы чуть шевельнулись, выпуская на волю одно-единственное слово.
— Знаю.
Бертран насупился.
— Но ты не двуипостасный?
— Нет.
— Расскажешь, откуда он у тебя?
— Зачем?
Парень засопел.
Зачем-зачем! А вот! Потому что я через эти камешки да милость Многоликого чуть жизни не лишился! Только вот Рэн Тори об этом не знает, а может, и надо ему рассказать? Тяжело было парнишке на такое решиться, а все же придется! Рэн и шагренец, и чужой, и еще…
— Клятву дай. Что никому про меня не расскажешь, не то убьют меня.
Рэн выдохнул.
Даже это легкое движение причиняло боль. Но есть вещи, которые он обещать не вправе.
— Если это нанесет вред Шагрену…
— Нет же! Где Шагрен, а где Фардания! Вы и рядом не стояли! И тейн для вас никто!
С этим Бертран тоже прав был. Какой там тейн? И неинтересен он был Рэну, вот еще! Какая ему разница, во что верят круглоглазые? Если эти глупцы сами ставят каких-то посредников между собой и Многоликим, тем хуже для них. А шагренцы знают правду, их Император — потомок Многоликого, избранный и осененный милостью Его.
К чему кто-то еще?
— Я промолчу, если это не во вред Шагрену.
С этим Бертран согласился. Собрался с мыслями, да и рассказал, как было. Как трое мальчишек шкоду устроить решили, как искру увидели, как один из них к тейну пошел, как потом двоих убили, а Бертран сбежал…
Рэн внимательно слушал, потом согласно опустил ресницы.
— На Шагрене это тоже узнали. Меня послали найти осененного Его милостью и привезти на Шагрен.
Бертран не был бы собой, если бы не спросил:
— А зачем? Привозить, то есть?
— Мы утратили милость Многоликого. Ее можно вернуть…
Бертран аж назад от Рэна шарахнулся.
— На смерть повезешь⁈ Да⁉
Теперь настала уже очередь Рэна дернуться назад, зашипеть зло и коротко от прострелившей все тело боли.
— Рехнулся⁈
— А ты не знаешь? Правда?
— Чего я должен знать?
Бертран потер лоб.
— Ну… это. — Вроде и не страдал он никогда косноязычием, а вот признаваться в своих грехах неприятно. Тем более, шагренец, они такие, строгие. — Я ж не просто так из храма ушел, злость меня взяла. Парни в могиле, а тейн будет жизни радоваться? Залез я в библиотеку, что смог унести, то и спер, а остальное спалил!
Рэн покачал головой.
— Книги… жаль.
Книга — редкость и ценность, глаза мудрецов, глядящие на тебя со старых страниц и голоса детей над лугом, слова, остающиеся в вечности. Уничтожить книгу, как убить человека. *
  
*- между прочим, как-то автору попалось интересное сравнение. Раб во времена Пифагора стоил 300 — 500 драхм, а книга — 2500 — 3000 драхм. Прим. авт.