"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Пономаренко решил ускорить проведение операции на сутки. И вот в назначенный час запылало несколько бараков. Пленные выскакивали из горящих помещений, инсценируя панику. Охрана растерялась. Джавадов, Мельников и еще трое пленных сняли двух часовых, и путь к свободе был открыт.
Всего бежало больше сотни людей. Они тотчас же разделились на мелкие группы и разошлись в разные стороны. Капитан Пономаренко за две первые ночи увел далеко от лагеря свой небольшой отряд. В глухой лесной чаще он остановился для отдыха. Казалось, ничто не угрожало беглецам. Но опасность была рядом. В лесу раздался лай ищеек, шедших по следу…
Схватка была короткой. Безоружная группа не могла долго защищаться.
Избитых и истерзанных, приволокли их в лагерь и бросили в этот каменный мешок вместе с тремя другими беглецами.
Это случилось неделю назад. Тогда-то и получил пулю в грудь сержант Мельников.
Допросы и избиения продолжались непрерывно. А трое суток назад в лагере поднялась суматоха. Охрана торопливо уводила колонны заключенных. Наконец шум стих, а затем в отдалении послышалась стрельба… И с тех пор вокруг лагеря царила тишина. Запертые в карцере, они остались одни — без пищи, без воды, без сил, чтобы выломать эту тяжелую, словно бронированную, дверь… Впрочем, быть может, попытаться еще раз?
Пономаренко скомандовал. Лагерники подошли к двери, навалились на нее. Но дверь даже не дрогнула. Один из заключенных, высокий старик, пододвинул к стене табурет, забрался на него и выглянул в окошко.
— Что там, профессор? — спросил Пономаренко.
Профессор Иоганн Буйкис — ученый биолог из Риги — вздохнул и слез с табурета.
— Все то же, — мрачно проговорил он. — Унылое болото и ничего живого.
Сидевший за столом мужчина лет тридцати, с тонким и болезненным лицом, встал и в порыве отчаяния бросился на нары.
— Не могу больше! — простонал он. — Где предел этой нечеловеческой подлости! Убили бы сразу. О, звери!
Его звали Гавриил Беляев. Год назад молодой хирург Беляев был заброшен на самолете в тыл врага для оказания помощи группе обмороженных партизан. Спустившись с парашютом, он попал к партизанам в тот момент, когда они отчаянно отбивались от отряда карателей. Хирург вынужден был действовать не скальпелем, а автоматом. Пятерых партизан, в том числе и Беляева, схватили…
Всегда твердый и выдержанный, Беляев сильно сдал за последнее время. Он ослабел и часто терял над собой власть. Сейчас Беляев лежал, стиснув руками голову, и повторял: «Звери, звери!»
— И вы бы согласились, чтобы вас так просто убили? — мягко спросил его Пономаренко.
— Что угодно, но только не это!
— Нет, — покачал головой пилот. — Я жить хочу! Жить, чтобы рассчитаться за все! Как думаешь, Джавадов?
— Жить! — воскликнул кавказец. — Жить и отомстить!
— А если и умереть, — продолжал летчик, — то так, чтобы захватить с собой на тот свет с десяток врагов!
— Без них скучно на том свете, — мрачно улыбнулся Кент. — Но еще лучше, если жить будем мы, а подохнут — они!
— Слышали, доктор? — сказал Пономаренко. — Так вот, держитесь! Надо держ…
Он не договорил, побледнел и потерял сознание. Джавадов и Кент подхватили пилота и отнесли на нары. За ними отправился к нарам старшина Островерхий — бывший председатель колхоза на Харьковщине. Это был коренастый неторопливый человек средних лет, с тяжелыми руками крестьянина. Кряхтя, забрался он на нары и тотчас же заснул.
Уложив Пономаренко, Джавадов и Кент подсели к столу.
— Третий раз сегодня, — заметил сержант. — А говорит: надо держаться. Сердце, как у льва!
— Сердце, — с досадой ответил Беляев. — Еще день-два, и лопнет к чертям это сердце!
— Быть может, и не следовало затевать истории с побегом? — задумчиво проговорил Буйкис.
Беляев поднял голову, злобно усмехнулся.
— Конечно, надо было вести себя, как бараны на бойне, и по мере сил работать на этих извергов!
— Не о себе говорю, — обиженно поджал губы профессор. — Я что? Я свое прожил и, если хотите знать, хорошо, с пользой для общества! А вот вы — молодые! Жалко же…
 
Пономаренко застонал.
— Воды ему надо, — сказал Кент.
— Воды, — усмехнулся Джавадов. — Где возьмешь воду?
Пилот снова застонал — мучительнее, громче.
— Доктор, — позвал Кент, — подойдите к нему.
— Оставьте, — махнул рукой Беляев, — пусть хоть умрет спокойно!
Джавадов одним скачком оказался подле Беляева, схватил его за грудь. Страшен был Джавадов в эту минуту. Но хирург не испугался.
— Пустите, — равнодушно проговорил он. — Пустите… ну! Разве врач я теперь? Он умирает от жажды. Прибавьте, что все эти месяцы ваш командир так и не смог оправиться от ранения. Да еще эти побои…
Пономаренко затих. Кент оставил его и подсел к столу, где собрались остальные. Лагерники стали обсуждать создавшееся положение. Буйкис считал весьма странным поведение охраны лагеря, забывшей об обитателях карцера.
— И ничего странного, — возразил Беляев. — Немцы удрали, видимо, получив сведения, что неприятель близок. В суматохе забыли о нас. А это собачье болото в стороне от всяких дорог. Поди сыщи в нем лагерь! До того, как его обнаружат, мы сто раз умрем с голода и жажды.
— Нет! — воскликнул Джавадов и приложил руку к груди. — Сердце чует, что освободят нас!
— Да, придет свобода! — вскричал Буйкис. — И мы снова станем людьми, которые могут делать все, что хотят. — Он взволнованно зашагал по подвалу. — Знаете, я начал перед самой войной такую важную работу!… Интересно, удалось ли жене сохранить мои записи, библиотеку…
Беляев насмешливо посмотрел на него.
— Записи… библиотеку… Вы уверены, что ваша жена цела, а дом не сравнен с землей?
Буйкис схватился за сердце.
— Зачем болтаете? — угрюмо сказал Джавадов. — Старика расстроили. Его поддерживать надо, а вы…
— Оставьте меня в покое! — вспыхнул Беляев.
— Это вы никому не даете покоя! Мужчиной надо быть. Стыдно!
Беляев поднялся, хотел что-то сказать, но не смог и тяжело рухнул на место, Буйкис подвел его к нарам и уложил.
— Бедняга, — сказал он. — Ему совсем плохо. Не понимает, что говорит.
— Не понимает? — нахмурил брови Джавадов. — Очень хорошо все понимает!
— Вы несправедливы, сержант… Разве он виноват?… А вам, мой друг, советую крепко держать себя в руках. Сейчас, милый мой друг, такое время…
Буйкис не договорил, махнул рукой и пошел укладываться. За ним двинулся Кент.
Прошло полчаса. Все спали, и только Джавадов сидел у стола, подперев руками голову. Пономаренко открыл глаза. Ему было лучше, и Джавадов просиял. Но вот он нахмурился и, оглядев лежащих на нарах товарищей, тревожно сказал:
— Расклеиваться стал народ… Я сам сейчас с Беляевым ругался. Товарищ капитан, нас, коммунистов, трое. Может быть, поговорим немного, а?
— Поговорим, — кивнул Пономаренко. — Я и сам об этом думал. — Он встал и прошел к столу. Джавадов разбудил Островерхого.
На нарах тяжело завозился Кент, простонал Беляев. Пономаренко оглядел их, вздохнул.
— Думаю, — сказал он, — что наша главная задача — это сохранить людей.
Джавадов и Островерхий кивнули.
— Значит, — продолжал Пономаренко, — будем беречь их, сколько хватит сил… Принеси-ка воду, Остап Афанасьевич.
Островерхий направился к нарам и вернулся, бережно неся консервную банку. На дне ее плескалась вода.
— У тебя была вода? — прошептал Джавадов, заглянув в банку.
— Была… Четвертый день берегу.
Прошел к нарам и Пономаренко. Он вытащил откуда-то стеклянную банку, в которой на четверть было воды. Слив в нее порцию Островерхого, капитан прикинул: воды набралось около стакана.
— Будем считать, — сказал пилот, — что это наши взносы в пользу слабых.
Джавадов стоял, стиснув перед грудью кулаки. О, он бы дорого дал, чтобы иметь возможность слить в банку и свой пай! Но, увы, воды у Джавадова не было! Вдруг сержант посветлел, метнулся в угол подвала и молча положил на стол кусочек черствого хлеба.