"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Да, автобиографию писал я…
— А эту записку писал неизвестный вам человек? — усмехнувшись, спросил подполковник.
Евсюков посмотрел записку, и на его лице появилась снисходительная улыбка взрослого человека, пытающегося втолковать школьнику решение простой арифметической задачи.
— Товарищ подполковник, — сказал Евсюков, — так эту же записку писал я.
— Вы же утверждали, что эту записку, так же как и утерянную вами, писало неизвестное вам лицо.
— Все правильно, товарищ подполковник, те записки писало неизвестное лицо, а эту записку писал я. Это копия. Там сверху так и написано «копия».
— Где написано «копия»? — спросил подполковник, показывая записку.
— Вот, здесь, в правом углу, было написано, вот видите, тут кусочек листа оторван, — объяснил Евсюков.
— Почему же вы не передали майору Комову оригинал записки?
— Нет, почему? Я передал оригинал, а Левыкин, наверное, перепутал и…
— Расскажите подробно, при каких обстоятельствах вы передали эту записку Левыкину?
— Когда я все рассказал Левыкину, спрашиваю: что делать? Он и говорит: «Дело серьезное, надо эту записку передать замполиту, пускай начальство разберется». Ну, мы пошли ко мне, я ему даю эту записку, а он: «Знаешь, Марк, мы эту записку отдадим, и у нас на руках ничего не останется, а что-нибудь случится — потом доказывай. Садись, говорит, пиши копию». Ну, я сел, написал, отдал ему оригинал и копию, а он, наверное, нечаянно перепутал и вместо оригинала передал копию…
— Нечаянно перепутал, а слово «копия» умышленно оторвал? На какой бумаге был написан оригинал записки?
— На желтой. Я такую бумагу видел в санчасти…
— Как думаете, Евсюков, зачем я вызвал вас в особый отдел?
— Думаю, насчет вот этой… записки, — не очень уверенно ответил Евсюков.
— Вы подозреваетесь в причастности к убийству техник-лейтенанта Родина. Ряд косвенных улик свидетельствуют против вас. Для того чтобы помочь следствию раскрыть это преступление, вы должны говорить правду и только правду. Каждая новая ложь или попытка уйти от ответа — запутает и ухудшит ваше и без того скверное положение.
Попросив разрешение, Евсюков вынул пачку «Астры» и закурил. Руки его дрожали.
— С кем вы встречались двенадцатого июля в девять часов пятьдесят минут, когда отлучались из ресторана «Сухум»? — спросил подполковник.
— Я встречался с Павлом Левыкиным.
— Расскажите подробно об этой встрече.
— Это было в субботу. Утром на аэродроме я попросил у Левыкина взаймы. Павел сказал, что у него с собой денег нет, но что в городском сквере он может со мной встретиться в десять часов вечера и передаст мне деньги. Левыкин человек точный. Около десяти часов вечера я спустился из ресторана в сквер и встретился с Левыкиным…
— Ну? Что же вы замолчали? О чем говорили с Левыкиным? Расскажите подробно, — настаивал подполковник.
— Я ему сказал, что вот, мол, сижу в «Сухуме» с Астаховым, ужинаю. Левыкин похвалил меня за чуткость, он так и сказал: «Это, Марк, с твоей стороны проявление чуткости к живому человеку». Я рассказал, что Астахову срочно нужно две тысячи, деньги большие, а взять их негде. Тогда мне Левыкин говорит: «Я своему командиру и больше, чем две тысячи, доверю, но не хочу, чтобы он знал, что деньги даю я. На, говорит, две тысячи, отдай Астахову, но для порядка возьми расписку, а то, говорит, ты, Евсюков… Ну, словом, любишь «заложить», а я должен знать, что деньги попали в надежные руки».
— Позже, в сквере, вы передали эти деньги Астахову. Когда он писал расписку, вы светили ему карманным фонарем. Так?
— Так…
— А что еще вам говорил об Астахове Левыкин?
— Ничего…
— А вы припомните, это очень важно, — настаивал подполковник.
Наступила пауза. Евсюков долго тер ладонью вспотевший лоб, но так ничего и не вспомнив, закурил от первой вторую сигарету.
— Вам не говорил Левыкин, чтобы вы чаще встречались с Астаховым, ссужали бы его деньгами?
— Говорил! — вспомнил Евсюков. — «Одиночество, — говорил Левыкин, — может плохо повлиять на Астахова. Со мной у командира отношения официальные, а ты у него в друзьях ходишь…»
 
— Душевный человек Левыкин! — усмехнувшись, сказал Жилин.
— Добрый, внимательный человек! — не замечая иронии, согласился Евсюков.
Подполковник взглянул на часы. До операции оставалось час тридцать минут.
Этой ночью по таблице были запланированы вылеты на новых машинах с целью тренировки к полетам в сложных условиях.
Перед полетом Геннадий хотел закончить письмо к матери. Это было первое письмо после горьких раздумий. Сказать нужно было многое, и, казалось, тесные строчки не вмещали всех мыслей и чувств…
Не стучась, в комнату вошел «Левыкин». Он остановился в дверях и, убедившись в том, что Геннадий один, уверенно спросил:
— Товарищ старший лейтенант, разрешите?
От настольной лампы под зеленым абажуром на их руки падал яркий белый свет и зеленый на лица. Руки техника были неспокойны, он перекладывал из ладони в ладонь карманный фонарь, которым пользовался в прихожей. Лицо его было непроницаемо-спокойным, и только в глазах, настороженных и недобрых, прыгали зеленоватые отсветы лампы.
— Вы мой командир, Геннадий, простите, что называю вас по имени, но… Я люблю вас и не могу оставаться равнодушным к вашей судьбе. Однажды я уже доказал это…
— Например? — удивленный, спросил Астахов.
— Когда в критический момент вам понадобились деньги, помните, это был долг чести, офицерской чести. Я дал вам через Евсюкова две тысячи.
Астахов почувствовал, как краска стыда заливает его щеки.
— Вы пришли напомнить об этом? — спросил он, не глядя на техника.
— Нет. Я упомянул об этом только потому, чтобы вы знали — перед вами друг. А дружба требует взаимного доверия.
Этот неожиданный визит раздражал его. Астахов встал и, посмотрев на часы, холодно сказал:
— Через сорок минут автобус уходит на аэродром.
— У нас еще есть время. Садитесь. Я должен сообщить вам нечто важное. Приехал следователь военного трибунала. Дежурный особого отдела, сержант Поляков, случайно слышал разговор следователя с подполковником Жилиным. Есть санкция военного прокурора на ваш арест в связи с убийством инженера Каншина.
Астахов опустился на стул.
— Вы были в состоянии опьянения. Убийство не преднамеренное — ревность, состояние аффекта, но… Самое малое, что вас ожидает, это десять лет тюрьмы. Сегодня ваш последний вылет и посадка… — После паузы он повторил: — Последние… — Это было сказано так, что у него самого на глаза навернулись слезы — старый актерский прием, когда собственная интонация жалости исторгает готовую, «дежурную» слезу.
Заметив на глазах техника слезы, Астахов благодарно пожал его руку.
— Да… — многозначительно выдохнул «Левыкин». — Я понимаю… Летчик, полный сил и энергии, человек, полюбивший небо, — получает клочок этого неба за козырьком тюремной решетки. Не сотни километров от горизонта до горизонта, а пять шагов, ограниченных камерой, пять вперед и пять назад, словно зверь в клетке…
Наступила еще более тягостная, почти ощутимая тишина, затем резкий, звенящий свист самолета послышался над их головами. Они оба подошли к окну. Это штурман полка вылетел на разведку погоды. Оставляя белый инверсионный след в потемневшем предвечернем небе, набирая высоту, самолет скрылся за горизонтом.
— Что делать? — Астахову казалось, что он только подумал, но не сказал этого вслух.
— Что делать? — повторил техник и после паузы нерешительно добавил: — Выход, пожалуй, и можно было бы найти, но… — Безнадежно махнув рукой, он отошел от окна и опустился на прежнее место.
Астахов выжидательно повернулся к нему лицом.
— Выход есть, но… — Как бы в нерешительности он остановился.
— Где же этот выход? — без всякой надежды спросил Астахов.
— Нужна смелость, решительность и…
— Да говорите же! — не выдержал он.
— Сегодня, — техник посмотрел на часы, — примерно через пятьдесят минут ваш вылет на «спарке» в зону. Вы должны совершить посадку на грунт возле совхоза «Ясный», взять меня в заднюю кабину, взлететь и курсом на запад…