"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Т-товарищ майор! — решительно сказал лейтенант.— П-прошу немедленно послать меня в самое опасное дело... Куда угодно, к-кем угодно, даже рядовым... В-в-видно, не получился из меня офицер!
Карпов молчал. Он внимательно смотрел на Юрушкина.
— Любуюсь вами! — неожиданно сказал он. — Настоящий будет из вас офицер! Требовательный к себе и к подчиненным. Это хорошо!
Юрушкин вначале удивленно, потом растерянно посмотрел на Карпова.
«Издевается, наверное, сколько же можно?»
Но в тоне и в лице Карпова не чувствовалось издевки. Он говорил правду. Из лейтенанта получится настоящий офицер, хотя Юрушкин всегда думал, что он уже образцовый офицер.
— Вот и начальник штаба полка хвалит своего помощника Юрушкина за образцовый порядок, который он навел в делах штаба,— продолжал Карпов.— Остается самое важное — завоевать авторитет и любовь со стороны подчиненных!
«Легко сказать — завоевать любовь подчиненных...» — подумал Юрушкин.
Как и обещал капитан Углов, Леонид Ерохин после трехдневного пребывания в медсанбате был зачислен в разведывательный отряд. А через неделю туда, тоже из медсанбата, пришли Камушко и Арбузов.
Отряд Углова находился на отдыхе.
После краткой политинформации о положении на фронтах, которую проводил сам командир, разведчики собрались в землянке второго взвода. Там было просторней и уютней. Настроение у всех было напряженное: ждали почтальона. Каждый надеялся получить весточку от родных, любимых или знакомых.
Не ожидал весточки только Федя Егоров, молчаливо лежавший на нарах. «Кто мне напишет?» — часто говорил он. Село Алексеевка, где он родился, было оккупировано немцами. Отец — колхозный бригадир — умер еще до войны, мать погибла от бомбежки. Родное село Егоров часто видел во сне. С ним были связаны лучшие годы его жизни. Там он родился, рос, учился, там впервые горячо полюбил. Наташа... «Где она и что с ней сейчас? — Мучительно сжималось сердце. Федор зажмурил глаза. — Нет, лучше не думать об этом».
Гулко скрипнули под его нескладным могучим телом нары. Рядом были друзья-разведчики. Ерохин разбирал пулемет. Семен Сибиряк лежал на нарах и задумчиво смотрел в потолок.
— Сенюша! — подсел к нему радист Амас. — На гитаре играй. Ты хорошо можешь!
— Давай, Сеня!
— Что-нибудь такое, чтобы за душу хватало!
— Ту, Сеня, которую сам сочинил... про любовь, — настойчиво просили матросы. — Спой!
Сибиряк достал из чехла гитару, бережно смахнул с нее пыль, слегка коснулся струн, и глаза его сделались грустными.
Разведчики удобно разместились вокруг Семена, забыв все, с жадностью смотрели на пальцы и лицо Сибиряка.
                                                                                Ты лети, моя песня.
                                                                                Лети к Енисею,
                                                                                Кто-то там в тишине 
                                                                                Обо мне загрустил.
                                                                                Это серые очи.
                                                                                Это синий платочек.
                                                                                Та, которой я сердце  
                                                                                Свое подарил...
Сдержанно зазвучал берущий за самое нутро мягкий взволнованный голос Сибиряка.
                                                                                Знаю, та не забудет,
                                                                                Помнить ласково будет,
                                                                                Пусть сожмет мой подарок 
                                                                                В горячей руке...
— продолжал петь Семен. И будто не губы, а сердце шептало эти простые, близкие каждому воину слова.
 
                                                                                А о ней, о далекой,
                                                                                Я всегда вспоминаю
                                                                                И грущу, как она 
                                                                                Обо мне, в тишине...
                                                                                Ветер лозу сгибает,
                                                                                Но ее не ломает,
                                                                                Не ломается дружба,
                                                                                Не сгорает в огне.
— Правильно, Сеня, будто мою душу на струны выкладываешь! — горячо шепчет другу Егоров. — Как это? «Не ломается дружба, не сгорает в огне»! Хорошо!
В землянке уже негде сидеть. Матросы открыли дверь, вырвавшаяся на простор песня поплыла над голыми сопками и заснеженными землянками.
                                                                                Из холодной траншеи,
                                                                                Неуютной землянки
                                                                                Пусть плывет моя песня
                                                                                К родной стороне.
                                                                                Сероглазой расскажет,
                                                                                Сердце друга покажет,
                                                                                Чтобы помнила всюду 
                                                                                Она обо мне...
— Эх, войне бы скорее конец! — говорит старшина своему соседу.
                                                                                Если пуля нагрянет,
                                                                                Сердце жить перестанет,
                                                                                Смерть поставит свою 
                                                                                Костяную печать.
                                                                                Засыхают березы,
                                                                                Отцветают и розы.
                                                                                Дружба — нет! — не умрет,
                                                                                Песней будет звучать!..
Совсем тихо пропел последние слова Семен и, положив на колени гитару, задумчиво посмотрел в открытую дверь.
Разведчики не шевельнулись. Они будто продолжали слушать каждый самого себя, свою сокровенную думу о далекой любимой, об отце, о матери, о детях, о друзьях. И казалось, нет такой силы, которая могла бы оторвать их от этих дум. Но такая сила нашлась.
— Идет! — радостно влетел в распахнутые настежь двери чей-то звонкий голос. И это «идет» разорвавшейся фугаской выбросило матросов из землянки. Некоторые от радости влезли на крышу землянки,на небольшую скалу рядом.
— Вижу, в районе высоты сто пять движется черная точка! — наблюдая в бинокль, докладывал Арбузов. — Братцы! Сумка на нем... больше, чем он! Каждому по десяти писем будет!
— Встретим!—и матросы бросились навстречу письмоносцу.
В-землянке остались Ерохин и Егоров.
Долгожданный почтальон со щеголеватыми бачками важно шел по узенькой тропинке. Вещевой мешок, висевший у него за плечами, был объемистый и тяжелый. На многочисленные вопросы встретивших его разведчиков он сознательно, чтобы поманежить, отвечал небрежной шуткой: выдерживал марку фронтового любимца.