"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
— Взгляд у него уж очень памятный. Так и лезет тебе в самое нутро. Такого скоро не забудешь. Только глаза у Хрущева не строгие. У Василевского — куда там, и не подступись. Сплоховал я: на караул им не взял. До сих пор ругаю себя. Видно, из-за ихних взглядов растерялся малость. И чего они на меня смотрели — сам не знаю.
— Наверное, посоветоваться хотели с тобой, как лучше наступать на фрицев, — заговорщическим тоном заявил третий.
Я не стерпел и, тоже улыбаясь, вошел в блиндаж. Все вскочили со своих мест, но смеяться продолжали.
— Здравствуйте, товарищи. Садитесь.
— Товарищ капитан, разрешите за обедом отправиться, — моментально обратился ко мне Степанов, — а то повар предупреждал вчера, если опоздаем еще раз, не даст. — И надо же было быть таким находчивым! Смыться решил.
— Идите, — разрешил я, — но имейте в виду, что мне тоже пришлось быть сегодня невольным слушателем вашего рассказа.
Степанов, чуть покраснев, с котелками выбежал из блиндажа.
Он ушел, и все как-то изменилось в блиндаже: смех исчез, заговорили о деле, о предстоящем поиске.
В дверь постучали.
— Разрешите?
— Пожалуйста!
Вошел Козырьков. И без того немного сгорбленный, он на этот раз выглядел настоящим стариком. Руки, когда он не стоял по стойке «смирно», висели точно плети.
— Что с вами, Козырьков? — удивился я.
— Ничего, ходил по заданию, неудачно. Перед товарищами стыдно. Можно было бы и не стрелять… Я сам знаю. Поторопился. Немец-то перебегал к нам. Не обдумал… Но, — он весь подался вперед, ноздри у него расширились, а с губ, казалось, так и не может сорваться то, что он хочет сказать, они чуть вздрагивали, — верьте мне, я не подведу.
После такого заверения мне оставалось про себя закончить его мысль: «Вот честное пионерское». Зато от сердца сразу отлегло. Раз человек так сильно переживает свой промах, в следующий раз он ни за что не ошибется.
— А это что у вас? — спросил я, взглянув на его руки.
Козырьков протянул мне большую тетрадь в кожаном переплете.
— Хорошо, оставьте. Можете идти.
Передо мной лежал дневник одного из незадачливых гитлеровских вояк. Среди записей с подробным описанием зверских расстрелов советских людей по маршруту движения 294-й пехотной дивизии встречались даты, связанные с наступлением этого соединения на Сталинград.
«18.8.42. Вот и Калач. По-русски это хлеб. Значит, хлебный город. Хорошо. Сталинград встречает нас хлебом. Фюрер никогда не обманет. Конечно, мы у Калача несли потери, но что поделаешь? В конце концов, земля должна удобряться хотя бы периодическими войнами. Славян на мой век хватит. Слава богу — жив я.
28.8. Мы подошли вплотную к Сталинграду. Что за чертовы степи! Песок ест глаза. Говорят, дивизию бросят на главное направление. Идиотство. В Бордо мы тоже оказались в авангарде и из-за этого потеряли целых десять человек. Почему же и теперь очередная десятка должна погибнуть?
1.9. Сегодня отправил Элизе сразу три посылки. Генрих отдал мне свой квиток. Второй взял у Фридриха. Он ему на том свете все равно не нужен. Жаль, что прекратили отпуска. У меня уже организовано столько чемоданов, что приходится распределять их по друзьям. Не дай бог, если кого-нибудь из них убьют.
15.9. Мы у так называемого Мамаева кургана. Вокруг творится ужасное. Это уже не курган, а кладбище. Красным здесь капут. Где-то я читал, что Наполеон перед Москвой тоже стоял на какой-то возвышенности. Ему не посчастливилось. Но ведь тогда не было фюрера! Хайль Гитлер! Германская машина работает бесперебойно…
28.9. Проклятые штабисты! Неучи! Боже мой, что происходит! Где же благоразумие? Нас давно пора отвести назад.
30.9. Фюрер обещал Сталинград. Когда-то он говорил, что Германия и Австрия — это одно и то же. Так и вышло. Потом он бросил свой взгляд на Европу. И мы покорили ее. Но откуда у русских столько артиллерии? Говорили, что она разбита…
1.10. Странно, почему-то топчемся на одном месте. А на этом несчастном кургане снова красный флаг… Настойчиво утверждают, что перед нами новое укрепление. Черт бы побрал проклятые «катюши»! Куда же девался у русских их хваленый гуманизм?
15.10. С питанием стало плохо и в обозе. Проклятие! Сидеть у Волги и быть без воды.
17.10. Так я и знал. Пропали мои три чемодана. Нет, к свиньям собачьим! Нынче даже друзьям нельзя верить. Я сам видел, как Ганс жевал сыр. Откуда он взял его? Паек не выдают вот уже три дня. Значит, это из моих чемоданов. Какое нахальство! Я сам терплю, не желая показывать им, что мне до старости всего хватит, а они!.. И какой это дурак выдумал фанеру? Ползучие машины, русские ночные истребители ухитряются безнаказанно жалить нас по целым ночам. А в штабе сидят безмозглые дегенераты, они не в состоянии обеспечить нам спокойное небо хотя бы ночью.
20.10. С передовой вереницей тянутся раненые. Матерь божья, сохрани меня здесь. Поймал собаку, неказистая. Лежала под забором, засыпанная щебнем. Но когда стол пуст, и гнида — блюдо. Карлу тоже повезло, он сумел организовать кошку… На нашем участке какое-то светопреставление. Сегодня многих из обоза перевели на передовую.
3.11. Собака съедена. Получается война из-за глотка воды. Это просто ужасно… Да что собака, что вода! Тут светопреставление, тут ходячая, летающая смерть! И меня на передний край, в самую кашу… Нет-нет, лучше сразу умереть… А что, если попытаться? Ведь не расстреляли же «они» Ротмана! Говорят, он даже выступал. В репродукторе ясно слышали его голос…»
На этом дневник обрывался.
Перебежавший на участке дивизии Гуртьева Курт Шнейдер представлял собой жалкое и противное зрелище фашистского зверька образца 1942 года, раненое, голодное, истерично рыдающее существо.
Разведчик Козырьков ошибся. Курт Шнейдер был только ранен.
…Но силы-то иссякали, наши силы, гуртьевские. То есть, пожалуй, нет, духовно солдаты нашей дивизии крепли, они дрались с еще большим остервенением. Один сталинградский солдат не раз заменял взвод в предельно редких боевых порядках. Он стал удивительно ловок, полон мудрой военной хитрости, самопожертвования и героизма. Он дрался раненным, дрался умирающим, он внушал такой ужас врагу, что те не верили даже в его смерть, считая и ее военной хитростью. Бывало упадет скошенный автоматной очередью человек, десятки пуль прошили его тело, а враг долго боится к нему подступиться. Кто его знает, не встанет ли, ибо, если хоть одна капля крови осталась у защитника волжской твердыни, если жив его мозг, все может быть. В агонии и то человек способен на сопротивление.
Но и таких героев оставалось все меньше. Мои разведчики уже дрались на передовой, дрался там и комендантский взвод, дрались и штабы полков.
— В многостаночников превратились, — не раз шутил Гуртьев, узнавая, как какой-нибудь артиллерист-наводчик, увидев подползавших к нему гитлеровцев, уничтожал их из автомата, а затем возвращался к своему орудию.
Впрочем, даже сейчас комдив оставался спокойным.
— Ну что ж, численность компенсируется умением, — говорил он, когда ему докладывали о новых страшных потерях.
И люди, обыкновенные советские люди, совершали подвиги, о которых не забыть, которые стали гордостью нашей армии.
Расскажу про некоторые из них. В один из напряженных боевых дней к комдиву вошел начальник штаба дивизии.
— Кушнарев докладывает, что немцы пошли в атаку, — сказал полковник.
Комдив подошел к аппарату.
— Кушнарев!.. Кушнарев!.. Вы слышите меня? — он продувает трубку. — Кушнарев!.. Эх, опять обрыв!
— Будет исправлено, товарищ полковник, — замечает Хамицкий и обращается к связисту: — Путилов! Найти повреждение, исправить.
Сидящий возле аппарата комсомолец Матвей Путилов стремительно вскакивает. Он еще очень молод. Синие глаза, мягкие белокурые волосы, нежный, почти девический овал лица. Товарищи в шутку называют его девочкой, но он не обижается. Трудно вывести из душевного равновесия такого веселого, жизнерадостного юношу.