"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Гуртьев уже не отрывается от бинокля.
— Семьдесят штук, — бросил он наблюдателю.
Долетев до стены завода, «юнкерсы» разворачиваются и переходят в пике. Зловещий рев, свист, шум, черные столбы дыма взметаются к небу.
Так начался обычный боевой день дивизии. После бомбежки полковник приказал вызвать Чамова. Командир полка доложил: гитлеровцы сосредоточиваются в юго-западном углу завода. С минуты на минуту ждем атаки.
— Чамов — командир рассудительный, — с тихой гордостью проговорил Гуртьев и кивнул головой, словно ободряя своего собеседника. Он задумался и почти шепотом проговорил в трубку: — Ошибаетесь, не то, следите за соседом слева. Главное, оберегайте левый фланг. При всяком изменении обстановки докладывайте немедленно.
Вскоре выяснилось, полковник прав. Гитлеровцы атаковали подразделения дивизии генерала Людникова и были отброшены, но на полк, которым командовал Чамов, фашисты продолжали нажимать, они занимали здесь очень выгодные позиции. Противник просматривал расположение полка, а сам, скрываясь за развалинами заводской стены, оставался невидимым.
Как только бой на участке Людникова затих, комдив позвонил Кушнареву.
— Немедленно атаковать объект номер пять, овладеть им, закрепиться, — приказал он.
Под словом «объект» подразумевались цехи, дома и отдельные постройки, которым присваивался определенный номер на оперативной карте штаба дивизии, копии которой имелись в штабах полков.
Объект номер пять несколько раз переходил из рук в руки. Противник всячески пытался его удержать. Значит, раз новая атака, фашисты именно там сосредоточат силы.
— Сейчас противник отведет от вас примерна роту — две автоматчиков. Следите внимательно. Как только это произойдет, атакуйте объект номер три, закрепитесь на нем и доложите, — приказал полковник Чамову.
…Гитлеровские стратеги любили воевать строго по уставу, действовали они словно по расписанию: то наступали всем фронтом своих пятидесяти дивизий, то группами соединений, то частями; когда же первоначальный план захвата города сорвался, они чаще всего пускали в бой отдельные подразделения, сильно обрабатывая огнем артиллерии и бомбовыми ударами авиации перед атакой намеченный для наступления пункт.
Гуртьев успел хорошо изучить тактику врага и безошибочно определять его ближайшие планы. Разгадал он их и сейчас. К полудню Чамов доложил об исполнении приказа.
Вдруг на нашем участке началась бешеная стрельба. Это немцы нажимают на полк Кушнарева.
— Держитесь, майор! Немцы сейчас прекратят атаку. Не волнуйтесь, — говорит полковник.
И снова не ошибся. Противник перебрасывает силы к Чамову, а здесь успокаивается.
Ждем час, другой. Гитлеровцы вымотались, пехота уступила место артиллерии, та усердствует.
Медленно опускается ночь, теперь горящий город особенно страшен. Всюду языки пламени, всюду дым.
— Ну, капитан, можно и до дому, — говорит Гуртьев. — Вечером с левого берега пополнение должно прийти. Надо встретить.
«Пополнение» — какое громкое название. Кажется, вот выгрузятся из катеров несколько тысяч человек. Какое там! Придет сотня, и то отлично. Порой даже в голову закрадываются тревожные мысли. Неужто совсем обезлюдели?
В штольне застаем комиссара дивизии старшего батальонного комиссара Свирина, широкоскулого, добродушного силача, с крутым, удивительно крепким подбородком. Взгляд его тоже крепкий, волевой. Человек требовательный, но доброй души. Комдив и он понимают друг друга с полуслова, они сработались хорошо. Свирин прекрасно умеет помогать Гуртьеву, умеет завоевать любовь солдат.
— Где же пополнение? — спросил Гуртьев Свирина.
— На подходе, так доложили, а сегодня я не ездил на левый берег.
Полковник изучающе посмотрел на утомленное лицо собеседника и вдруг спросил:
— Опять в окопах ночевали?
— Ничего не поделаешь, — улыбнулся комиссар.
— И в контратаку ходили?
— Было.
— Эх, Афанасий Матвеевич, не бережете вы себя.
— А вы, Леонтий Николаевич? — ответил Свирин.
— Нет, я берегу, сегодня я, например, целый час спал. Глупо растрачивать последние силы.
…Наступала ночь. Холодело. С севера, из-за черных скелетов заводских корпусов, то и дело налетал неистовый ветер. Он гудел в остатках дымоходов разрушенных домов, со скрежетом рвал с крыш железо.
— Время подходящее, — заметил Гуртьев. — Когда фрицы улягутся, действуйте, капитан, и помните: «язык» необходим.
Описывать поиск подробно, пожалуй, не стоит. Тема не нова и не особенно интересна. Как всегда, обстреляли из пушек место нападения; как обычно, сильно шумела группа отвлечения, а группа захвата — тройка моих друзей — действовала стремительно, в один бросок. Ахметдинов, Сахно и Чуднов выполнили задание.
Воспользовавшись давно облюбованным лазом среди развалин, они проползли так, что ни один камень не упал, ни один шорох не раздался. Потом вся тройка заползла в окопчик гитлеровского сторожевого охранения. Там всегда находились два солдата. Ахметдинов знал их прекрасно, недаром он с заводской стены не раз наблюдал за ними. Он знал, прийти им на помощь не успеют. Между ними и фашистской передовой — развалины, а потому действовать можно почти наверняка. Успех решила внезапность действий. Прежде чем враги опомнились, разведчики проникли в окопчик и вытащили оттуда огромного эсэсовца.
— Сопротивлялся сильно, и дрался, и кусался, — жаловался Ахметдинов, показывая рваную рану на руке.
— А фриц живой? — испуганно спросил я, глядя на лежащего на полу безжизненного эсэсовца.
— Живехонек, только перетрусил чуток, — улыбнулся разведчик, толкнув ногой гитлеровца.
Эсэсовец поднялся. Глядя на его испуганное лицо, я не испытывал ненависти. Скорее, родилось другое: жалость, смешанная с презрением. Смотрел я на белобрысого, упитанного верзилу и думал: ему тоже, вероятно, надоела война, сейчас, кроме страха за свое существование, в нем ничего нет. Даже не верилось, что подобный телок оказывал сопротивление. Человек, стоявший передо мной по команде «Смирно», тянулся в струнку, выражая лишь предельную угодливость. Мне думалось, прикажи ему стрелять по своим, ей-ей запалит.
И… презрение окончательно вытеснило жалость.
Допрашиваю. Пленный говорит охотно. Отвечает на все вопросы.
— В роте осталось лишь двадцать пять человек, да, потери большие, да, надоело, тянет домой. Впрочем, вам не удастся усидеть тут. В штабе полка поговаривали, вас завтра сбросят в Волгу. Сколько огневых точек? Дайте припомнить…
Припомнить — пожалуйста, а чтобы уточнить, предлагаю карту. Он искренне обрадовался. Смотрит, чертит ногтем схемы огневых позиций орудий и пулеметов и показывает положение рот. Перечисляет количество стволов и… видимо, не врет. А в заключение, словно оправдываясь, разводит руками: «Кто мог подумать, по Франции не столько шли, сколько ехали, по Греции — тоже, а вот вы…»
Не льстит, а просто констатирует прискорбное обстоятельство. Просто жалуется на судьбу. И становится ясно, парень превратился в послушную машину, лишь недавно он кое-что начал соображать и сейчас чувствует себя одураченным. Отсюда и услужливая улыбка и угодничество перед новым хозяином. Хотя нет, кое-что старое еще сидит в эсэсовце, и крепко сидит.
— А все-таки не понимаю, зачем сопротивляетесь? Войну-то проиграли. — И трусливое выражение лица сменяется наглым, правда лишь на одно мгновение. Он снова трусит.
Но что за шум в коридоре? Возвратилась группа отвлечения. Оказывается, и они взяли «языка».
— Вернее, не взяли, сам взялся, — объясняет бравый сержант, командир отделения.
— Как сам?
— Да, именно сам, товарищ капитан. Мы шумим, стреляем, а он как из-под земли кричит: «Гитлер капут!», руками машет. Тут фриц минами нас накрыл, головы не поднять, а он ползет…
Маленький, небритый человек в ненавистного цвета мундире деловито кивает головой. Лицо его, как и одежда, серовато-зеленое, однако губы не дрожат, глаза смотрят прямо, пожалуй, приветливо.