Канатоходец. Записки городского сумасшедшего

— Прошлый раз не в счет! Я ведь не зря сказал, что за эти несколько дней ты стал мне ближе, но куда важнее то, что я стал ближе тебе. Чувствуешь, как пахнуло из склепа могильной сыростью? Такие вещи очень освежают восприятие. Записные гуляки превращаются в суровых моралистов, безбожники тянутся к религии, принимая ее за веру, бьют бесчисленные поклоны и строжат себя постом…
Слушая его, я начал понемногу приходить в себя. Попробовал, как это принято у политиков, уйти в сторону от решения проблемы.
— Допустим, я соглашусь, но для выбора того, к кому следующему вам приходить, нужны какие-то критерии…
Морт стукнул себя по колену и невесело рассмеялся:
— О чем ты, блаженный? Так можно договориться и до морали! Бери пример с власть имущих, для них человеческая жизнь — пыль под ногами. О такой малости вообще никто не думает. — Поднялся из кресла. — Ну а если невмоготу, так хочется справедливости, выработай собственную концепцию, я не возражаю. — Потянулся длинным телом. — Что-то мы с тобой заболтались!
Подойдя к окну, выглянул на улицу, как будто хотел узнать, какая погода.
— Вставай, пора идти!
Дыхание разом перехватило, голова отказывалась что-либо понимать.
— Куда?..
Пародируя манеру женщин общаться с мужьями, Морт упер руки в боки:
— На кудыкину гору! Седой уже, а все делаешь вид, что ни хрена не соображаешь…
И с этими словами вышел в коридор. Я с трудом отскребся от постели и начал одеваться. Мутило, хотелось спрятаться под одеяло и провести так остаток жизни. Человек, конечно, смертен, но чтобы так вот сразу — это уж слишком! Поплелся, спотыкаясь на каждом шагу, в гостиную. Морт разглядывал с сомнением стоявшую на полу бутылку из-под джина.
— Не возражал бы, наверное, пропустить посошок на дорожку?
С юмором висельника мог бы и повременить. Только тут я рассмотрел, какие у него глаза. Что бы он ни говорил, их выражение оставалось глубоко трагическим, взгляд — устремленным в себя. Не знаю, что Морт там видел, только кивнул и направился в прихожую. Посмотрел на меня, обернувшись, и открыл входную дверь. Сделал приглашающее движение рукой. Мир за окном был залит ярким солнечным светом, на лестничной площадке царил мрак. Набрав полные легкие воздуха, я перекрестился и, как в бездну парашютист, шагнул в эту черноту.
Шагнул и обомлел. В нос ударил тяжелый, с примесью плесени лесной дух, за шиворот змейкой скользнул холодок. Непосредственно от двери квартиры, заметно забирая в гору, шла зажатая по сторонам могучими елями дорога. Прямая, как стрела, она упиралось в нагромождение скал. В свете огромной белесой луны их снежные пики сверкали. Изумрудным казался стелившийся под деревьями ковром мох. У подножья гор переливалась цветами радуги полоса тумана.
Я обернулся. За спиной не было ни дома, ни города, только убегавшая к горизонту черная, с антрацитовым блеском лента. Над ней непроницаемым полотном раскинулось без единой звездочки небо. Ощущение от увиденного заставило меня содрогнуться. Морт между тем уже шагал в сторону горного массива. Говорил себе что-то под нос, втянув голову в плечи. Я поспешил его догнать, пристроился рядом.
— Странные все-таки существа, эти люди, — бормотал месье, как если бы беседовал сам с собой. — Изверившиеся, несчастные, клянут почем свет свою жизнь и тут же цепляются за нее из последних сил! Что, собственно, она им дала, кроме сомнений и страданий, при том, что хорошо известно, чем все закончится? И ладно бы молодые, так ведь и знающие ей цену старики! Не желают уходить в мир, который сами же назвали иным, то есть без присущей этому бессмысленности и погони за минутными благами. Стенают, призывают, а придешь — гонят и проклинают, как будто я виноват в том, что они с собой сотворили. Не хотят признавать, что к ним явился избавитель от выпавших на их долю терзаний и мук…
Я видел его скорбную фигуру в профиль, опущенные плечи, смотрящий под ноги длинный венецианский нос, как видел всю картину с высоты птичьего полета. Две крошечные фигурки на залитой призрачным светом дороге, а вокруг, сколько хватало глаз, безбрежное море леса и, плод больной фантазии, нагромождение голых скал. Легко знобило, но, как месье и обещал, боль отступила. Удивляясь самому себе, я испытывал к нему нечто похожее на расположение. Не то чтобы дружеские чувства, скорее товарищеское приятие. Придержав за рукав, вытряхнул из пачки пару сигарет. Морт посмотрел на меня с благодарностью. Закурив, мы умерили шаг, но не обмолвились и словом, каждый был погружен в свои мысли.
 
Забавно было бы присутствовать на собственных похоронах, думал я. На лентах венков золотом трафаретные слова, обе мочалки в трауре. Законной Любке, кстати, черное к лицу, удивительно, что это не сподвигло ее меня отравить. Впрочем, не надо грязи, усопшим полагается быть благостными. Раз о них ничего, кроме хорошего, то и им надо себя сдерживать. А это трудно, особенно слушая пургу, которую в предвкушении поминок будут нести коллеги по писательскому цеху. Что-что, а сиропа в речах и сладких слюней будет в изобилии. Желание выпить за счет покойного придаст им красноречия, ничтоже сумняся, они запишут тебя в великие и пообещают помнить в веках, а когда надерутся в хлам, начнут заигрывать с вдовой и рассказывать сальные анекдоты. Тут поневоле задумаешься, не принять ли предложение Морта и обновить списочный состав Союза писателей хотя бы на треть. Потом, засучив рукава, можно будет взяться за Государственную думу, тут и пятьюдесятью процентами не обойтись…
О чем думал Морт, не знаю, но, приостановившись, вдруг спросил:
— Ты «Книгу мертвых» читал?
— Которую? Тибетскую — да, а до египетской так и не добрался…
— Я тоже больше люблю «Бардо Тхёдол», — кивнул он. — Она человечнее, учит почившего, как не попасться в ловушку и не загреметь снова в жизнь…
А что, если все происходящее со мной кажется мне в процессе умирания? — подумал я вдруг.
В таком случае, когда эта бодяга закончится, место созданных моей фантазией миражей займет новая реальность, о которой Морт говорил, как об иной. Должен же, рано или поздно, человек узнать правду о том, в каком мире ему не по своей воле приходится обретаться…
Не стану утверждать, что месье читал мои мысли, но на незаданный вопрос ответил:
— Особенно Мне нравится глава, где говорится, что мир за гробом — все та же иллюзия, порожденная земным существованием усопшего. Не исключено, что, обнаружив себя в диктуемых собственной кармой обстоятельствах, бедолага даже не заметит произошедшего с ним изменения…
Вот, значит, как: где бы человек ни оказался, его доля — неведение! В мире, к которому привык, нет никакой определенности, но и в том, куда держу путь, ясности, видно, не прибавится. Хорошенькое дельце! Интересно, можно ли полагать этот факт утешительным? Выходит, прав Джинджер, считающий, что все вокруг одна большая, затеянная не нами игра, а предназначение человека — получать от нее по возможности удовольствие. Если и по ту, и по другую сторону последней черты все иллюзорно, опереться можно лишь на свой внутренний мир, его и надо совершенствовать. А еще уповать на веру и любовь и заниматься творчеством, только эти три дороги ведут к Господу…
Но Морт на заинтересовавшей меня мысли не задержался, его занимали собственные проблемы. Затянувшись коротко, отбросил щелчком окурок.
— Чего терпеть не могу, так это иметь дело с буддистами! Достала меня их хваленая реинкарнация. Только приберешь парня, глядь, а он опять кувыркается в жизни, вся твоя работа коту под хвост и насмарку…
За разговором тем временем мы приблизились к сверкавшей в лунном сиянии полосе тумана. Его мельчайшие капли висели в воздухе, оседали на кожу лица. Я шел, глубоко задумавшись, Морт несколько поотстал, но у меня вдруг возникло чувство, что иду я как бы не один. Рядом с моей в потоке серебрившегося света колыхались две тени. Одна огромная, гороподобная, вторая почти прозрачная, едва различимая.
Резко, без предупреждения остановился. Спутники сделали по инерции шаг вперед, так что я мог их рассмотреть. Справа, весь в белом, замер некто субтильный в подряснике с маленькими крылышками за спиной. Над его кудрявой головой можно было заметить голубоватое свечение, но на полноценный нимб оно не тянуло. Не ожидавший от меня такой прыти, незнакомец обернулся, и я увидел, что на его гладком, благообразном лице играет дружелюбная улыбка. Слева, в поношенной робе, как будто только что выбрался из забоя, застыл поросший густым черным волосом громила с оттопыренными ушами. Лицо биндюжника, иным словом назвать его было трудно, представляло собой набор грубых черт, стянутых по прихоти Создателя к массивному носу. Выражения, если не считать угрюмости, оно не имело.