По требованию герцога (ЛП)

Он улыбнулся ей одной из своих прежних улыбок, когда он был молодым и беззаботным, до того, как он стал таким серьезным. Это было мило. Очень даже мило.
Она быстро съела виноград и ее смех утих.
— Себастьян, мне очень жаль, правда. Я совсем не это хотела сказать.
— Извинения приняты.
Он снова лег на одеяло, приняв позу, которая выглядела царской и непринужденной одновременно. Идеальная картина влиятельного джентльмена на досуге.
— Полагаю, мне следует называть тебя Трентом, когда мы в Лондоне, — подумала она, пораженная тем, как каждый дюйм его тела объявлял его герцогом, которым он был, даже когда он просто лежал на одеяле для пикника.
Его веселье угасло.
— Пожалуйста, не надо.
— Хорошо, — тихо согласилась она, но в этот мимолетный момент она почувствовала тяжесть титула на его плечах и знала, насколько он ценит те редкие моменты, когда ему не обязательно быть пэром. Как сейчас. Когда он мог быть просто Себастьяном.
— Но только когда мы одни, или, боюсь, твоя мать заставит меня запомнить больше отрывков из сочинения Дебретт, потому что подумает, что я не понимаю, кто такие пэры.
Он недоверчиво посмотрел на нее.
— Неужели она это делает?
Миранда устало вздохнула, кивнула и потянулась за засахаренным ломтиком апельсина с фруктовой тарелки.
— Она хочет как лучше. Она думает, что знание о том, кто есть кто, убережет меня от того, чтобы поставить себя в неловкое положение, сказав что-то не то.
Не встречаясь с ним взглядом, она уставилась на апельсин, лениво отряхивая кончиками пальцев сахар, и мягко прокомментировала:
— Я не такая, знаешь.
— Какая? — мягко спросил он.
— Причиняющая неприятности.
Ей не нужно было смотреть на него, чтобы понять, что он застыл. Она чувствовала это, ведь с момента их встречи в ночь маскарада она начала воспринимать его по-другому.
— Так что не стоит беспокоиться о том, что в этом сезоне я совершу что-нибудь скандальное и опозорю тебя. По крайней мере, не специально.
Она слабо улыбнулась дольке апельсина.
— Но, кажется, проблемы сами меня находят, верно?
Когда он ничего не сказал, его молчание подтвердило ее подозрения, она подняла глаза и встретилась с его серьезным взглядом.
— Возможно, я раньше была такой, — призналась она, — до того, как взяла на себя управление приютом, но теперь я не такая.
Точно так же, как она начала сомневаться, что Роберт когда-нибудь увидит ее такой, какая она есть, она также начала сомневаться в том же со стороны Себастьяна, несмотря на то, что она была в Лондоне уже две недели и до сих пор сумела избегать проблем.
— Но ты знаешь меня с детства, поэтому ты в курсе всех глупостей, которые я делала до того, как выросла. Я на десять лет моложе тебя, на пять Роберта и на четыре Куинна… Вы все были намного старше меня, и всякий раз, когда я был в Честнат-Хилл..
— Что было все время, — прервал он, улыбнувшись.
Она улыбнулась в ответ, она ничего не могла с собой поделать.
— Да, я полагаю.
Она глубоко вздохнула и снова переключила внимание на дольку апельсина.
— Когда я выросла, вас там уже не было — Итон, Оксфорд, Лондон. Но в твоих глазах я так и не выросла, не так ли? Для тебя я все та же неуклюжая и надоедливая девочка из соседнего дома, какой была всегда.
Она подняла глаза и заметила, как он наблюдает за ней, и по виновато задумчивому выражению его лица она поняла, что права.
— Я просто хочу помочь тете и дяде, сельским жителям, вашей семье… всем людям, которых я люблю. И поэтому я иногда пытаюсь прыгнуть выше своей головы.
Ее пальцы лениво теребили дольку апельсина, точно так же, как Роберт игрался с травинкой. — Знаешь, я не смогла помочь своим родителям. Я была слишком молода, когда они заболели лихорадкой. Врач даже не пустил меня в комнату, чтобы увидеть их, потому что боялся, что я тоже заболею.
Теперь она не смела смотреть на него, боясь того, что увидит на его лице… недоверие, раздражение, жалость. О, это было бы хуже всего! Потому что она говорила ему это не для того, чтобы вызвать жалость, она просто хотела, чтобы он ее понял. В конце концов, если она не сможет заставить Себастьяна видеть в ней компетентную, сильную женщину, как тогда Роберту это удастся?
  
— Экономка заставила меня сидеть в кресле в коридоре за их дверью часами каждый день. Дни в конце концов превратились в недели… Я не могла этого вынести. Было достаточно плохо быть вынужденной сидеть так спокойно, но слышать моих родителей в своей комнате всего в нескольких футах от меня, неспособной подойти к ним, как бы сильно я не плакала… — Ее горло сжалось от этих слов.
— Мне очень жаль, Миранда, — мягко пробормотал он. Он протянул руку и положил ее ей на ногу, и физическая связь успокоила ее.
— Я понятия не имел.
— Я никогда никому не говорила, — прошептала она. Какая польза от этого? Какой толк от жалости?
— Полагаю, с тех пор я пытаюсь восполнить это, помогая всем, чем могу.
Она выдавила улыбку, несмотря на то, что ее глаза жгли смутные воспоминания об этом ужасном времени.
— По правде говоря, я не ищу неприятностей. Просто кажется, что они сами меня находят.
Она оторвала кусочек апельсина и задумчиво жевала его, нахмурившись.
— Я думаю, что они следуют за мной, просто ожидая, чтобы наброситься.
При этом он мягко рассмеялся. Теплый звук прошелся по ней как мягкий летний дождь.
— Они не ждут, чтобы наброситься на тебя, — заверил он ее, и его низкий голос был полон веселья.
— Правда? — легко спросила она, приподняв бровь.
— В отличии от пантеры?
Он замер, смех утих.
— Удар засчитан, — признал он, затем прочистил горло.
— Но никто не видит в тебе ребенка, Миранда. Мы просто не знаем, что с тобой делать.
Его комментарий уколол ее.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, во-первых, ты никогда не сидишь на месте. Просто наблюдая за тобой, мужчины устают. Тебя волнует каждый новый опыт, ты воспринимаешь каждый день как новое приключение — .
— Но это так и есть.
Она тупо уставилась на него, не понимая его мысли. Жизнь предназначена для того, чтобы ее прожить и принять. Этому ее научила смерть родителей. Неважно, что он, казалось, забыл об этом с тех пор, как унаследовал.
— Что в этом плохого?
— Ничего. За исключением того, что такой энтузиазм есть у очень немногих людей, и никто не знает, что с тобой делать.
— В том числе, по-видимому, и ты, — обвинила она, раздраженно фыркнув.
Он приподнял бровь.
— Особенно я.
Нет, он точно знал, что делать… шантажировать ее в обмен на хорошее поведение. Хотя ей придется признать, что ее лондонский сезон идет замечательно, скорее всего, благодаря его влиянию и надзору. И он выполняет их соглашение, изо всех сил стараясь помочь ей с Робертом, даже если все их попытки пока ни к чему не привели. По крайней мере, она была у него в долгу. Но она определенно никогда бы не призналась ему в этом.
— У тебя приятный смех, — вместо этого мягко признала она, полностью отказавшись от попытки съесть апельсин и отложив его в сторону. Она слизала капли сока с пальцев.
— Тебе следует чаще смеяться.
— Спасибо, — хрипло пробормотал он.
Когда она посмотрела на него, все еще прижимая кончики пальцев к губам, она поймала его взгляд, прикованный к ее губам. Его лицо вспыхнуло так сильно, что она вздрогнула. То же самое покалывание, как в ночь маскарада появилось внутри нее, и ее бешено колотящееся сердце подпрыгнуло к горлу. Когда его взгляд медленно встретился с ее и он уставился на нее пристальным взглядом, покалывание переросло в сильную боль.
— Пожалуйста, — выдохнула она, не сводя с него глаз. У нее просто не хватило силы воли отвести взгляд. И очень смущенная, теплая и болезненная часть нее не хотела этого. Он тоже это чувствовал? Был ли он в таком же замешательстве, как и она? Собравшись с духом, она шепотом спросила:
— В ту ночь маскарада, когда я был в твоей комнате, ты хотел… То есть ты думал…