Бессмертная и беспокойная (ЛП)
У меня было два варианта. Я могла ответить на его язвительные комментарии несколькими своими, и мы снова могли по-крупному поссориться. Или я могла бы проигнорировать его язвительные комментарии и заниматься своим делом, а после свадьбы Синклер снова стал бы моим милым краснеющим мальчиком-игрушкой.
Затем настал бы медовый месяц, которого я с нетерпением ждала: две недели в Нью-Йорке, в месте, где я никогда не была! Слышала, что Нью-Йорк — отличное место для посещения, если у вас есть деньги. У Синклера была куча денег. Фу, кстати об этом.
— Кстати, я не собираюсь брать твою фамилию. В этом нет ничего личного.
— Ничего личного? Это моя фамилия.
— Просто меня так воспитали.
— Твоя мать взяла фамилию твоего отца и, даже после того, как он бросил её ради посмертного заигрывания другой женщины, сохранила его фамилию. Именно поэтому, по сей день, существуют две госпожи Тейлоры в городе. Так что на самом деле тебя воспитывали совсем не так.
Я сверкнула глазами. Он сверкнул в ответ, но его взгляд больше походил на усмешку. Поскольку Синклер выглядел так, будто ухмылялся, даже когда был без сознания, было трудно сказать наверняка. Всё, что я знала наверняка, это то, что мы готовились к очередной ссоре, и, слава богу, мы делали это в нашей спальне, где ни один из многочисленных жильцов дома вряд ли бы нас побеспокоил. Или, что ещё хуже, оценил бы нас (Марк поставил нашему последнему бою 7,6 балла — мы начинали с 8, основываясь только на громкости, но он снял четыре десятых балла из-за отсутствия оригинальности в оскорблениях).
Мы жили (и, вероятно, будем жить ещё тысячу лет — надеюсь, Джессике выплатили страховку от ущерба) в большом старом особняке на Саммит-авеню в Сент-Поле. Я, Синклер, моя лучшая подруга Джессика, Марк и целая куча других, я просто слишком устала, чтобы перечислять их сейчас. Я обожала своих друзей, но иногда мне хотелось, чтобы они все просто исчезли ради тишины и покоя.
Уединение в главной спальне, где мы в данный момент спорили, было приемлемой заменой настоящего уединения. Я никогда раньше не видела божественных ванных комнат, а тем более не бывала в них, но, приняв ванну в восьмифутовой гидромассажной ванне, я поверила, что Бог может действовать через пузырьки.
Всё это место было похоже на гостиницу типа «постель и завтрак» — самую модную и приятную в мире, где холодильник всегда был полон, простыни всегда были свежими, и вам никогда не приходилось выписываться и возвращаться домой. Даже шкафы были великолепны, с таким количеством завитушек, что и представить себе невозможно. Поскольку я происходила из семьи, жившей в сельской местности, я сопротивлялась переезду сюда в прошлом году.
Но теперь мне здесь нравится. Я всё ещё не могла поверить, что действительно живу в особняке. Некоторые комнаты были такими большими, что я едва замечала Синклера.
Ладно, это ложь. Эрик Синклер заполнял собой всю комнату, даже если просто сидел в углу и читал газету. Высокий — больше шести футов — с телосложением фермера (которым он и был), который поддерживал форму (что ему и удавалось): широкие мускулистые плечи, длинные ноги, узкая талия, плоский живот, большие руки, крупные зубы, большой член. Настоящий альфа-самец. И он был моим.
Моим, говорю вам!
Синклеру было семьдесят с небольшим — я не вдавалась в подробности, и он редко рассказывал автобиографическую информацию, — но он умер, когда ему было за тридцать, так что в его чёрных волосах не было ни единого седого волоска, на широком красивом лице ни единой морщинки. Его улыбка делала Тома Круза похожим на восьмидесятилетнего старца с редкими зубами. В постели он был настоящим динамитом — о, боже, каким же он был!
Он был богат (возможно, богаче Джессики, которая организовала покупку этого особняка). Он был силён — я видела, как он отрывал руку мужчине, как мы с вами разделали бы куриное крылышко. И я упомянула о вампирах, верно? Ну, что он был королём вампиров?
А я была королевой. Его королевой.
Неважно, что написано в «Книге мёртвых», неважно, что он обманом заманил меня в «королевство», неважно, что говорили другие вампиры; чёрт, неважно, что говорила моя мама. Я любила Эрика (когда он не вёл себя как придурок), а он любил меня (я была почти уверена); и в моей книге (которая не была переплетена в человеческую кожу и написана кровью, спасибо большое) это означало, что мы поймали мирового судью и заставили его сказать — «Мужем и женой».
Два года назад я бы сказала, что это священник. Но если бы служитель Божий произнёс благословение над Эриком Синклером, окропил его святой водой или вручил ему тарелку для пожертвований, мой дорогой жених вспыхнул бы, и это было бы действительно неловко.
В любом случае, я хотела, чтобы всё было именно так. Именно так, как мне нужно. И, честно говоря, мне казалось, что это достаточно мелкая просьба. Особенно если учесть всё то дерьмо, с которым мне пришлось столкнуться с тех пор, как я восстала из мёртвых. Честно говоря, если королю вампиров это не нравится, он может с размахом потрахаться с поясом для подвязок.
— Если тебе это не нравится, — сказала я, — ты можешь потрахаться с поясом для подвязок.
— Это ещё одно из очаровательных мероприятий твоего племени после церемонии?
— Что это за чушь про «моё племя»? — я перестала обращать внимание на объявления и начала складывать свои футболки — корзина молчаливо осуждала меня почти неделю. Джессика наняла множество слуг, но мы все настояли на том, чтобы стирать самим. Кроме Синклера. Думаю, Тина (его главный дворецкий/мажордом/ассистент) сделала своё дело. Он мог затаить дыхание, ожидая, когда я подойду.
Я сняла свежую футболку, чтобы упереть руки в бока и по-настоящему посмотреть ему в глаза.
— Твой отец был фермером из Миннесоты. Эта шутка «Я-аристократ, а ты-крестьянка» воняет, как гнилое яблоко.
Синклер, работавший за столом в углу (в чёрном костюме, вечером во вторник — это было равносильно тому, как если бы парень встал в свой выходной и сразу же надел «Кеннет Коул», прежде чем съесть тарелку кукурузных хлопьев), просто пожал плечами и не поднял глаз. Это была его манера: насмехаться, делать раздражающие замечания, а затем отказываться вступать в бой. Он клялся, что это было доказательством его любви, что он убил бы любого другого несколько месяцев назад.
— Меня просто тошнит от того, что ты ведёшь себя так, будто вся эта история со свадьбой касается только меня и не имеет к тебе никакого отношения.
Он не поднял глаз и не отложил ручку.
— Эта свадебная затея касается только тебя и не имеет ко мне никакого отношения.
— Спорим, ты ещё даже не работал над своей клятвой.
— Конечно, работал.
— Отлично, умник. Давай послушаем.
Он отложил ручку, закрыл глаза, облизал губы и глубоко вздохнул.
— Увы, пенис — такой нелепый проситель. Он такой ненадёжный, хотя от него зависит всё — мир держится на нём, как мяч на носу тюленя. Его так легко дразнить, оскорблять, предавать, бросать; и всё же он должен притворяться неуязвимым, оружием, которое наделяет своего обладателя магической силой; следовательно, этот безмышечный червяк должен пытаться расхаживать по залам и раздвигать бёдра, как самый волосатый Самсон, самый могучий баран, — открыв глаза и увидев выражение моего ужаса на лице, он добавил,
— Уильям Гасс, «Метафора и измерение».
Затем он взял ручку и вернулся к своей работе.
Вскрикнув от ярости, я сорвала с пальца обручальное кольцо, взвизгнула (оно прилипло ко второму суставу) и с силой запустила им в него.
Он, не глядя, поймал его в воздухе и бросил мне обратно. Я замахал им, как безумная, и, наконец, сжала в холодном кулаке.
— О, нет, не наденешь, любимая. Ты настаивала на том, чтобы я неуклюже изобразил свои чувства, и ты наденешь его. И если ты ещё раз бросишь в меня им, — рассеянно продолжил он, переворачивая рассыпающиеся листы пергамента и не поднимая глаз, — я заставлю тебя его съесть.