Старсайд (ЛП)

Я поднимаюсь на ноги и протягиваю ей руку.
— Спасибо, — говорю я, сжимая её пальцы и стараясь передать всю свою бесконечную благодарность.
Она улыбается, но в её глазах я замечаю тень печали.
Что-то не так.
Я думаю о Странствующем Городе и всех его правилах. О том, как Старейшина смотрела на неё, когда Эсте подошла ко мне, чтобы сказать прощальные слова.
Между моими бровями пролегает складка.
  
— Ты не можешь вернуться, верно? — спрашиваю я, надеясь, что ошибаюсь.
Но она лишь гордо поднимает голову.
— Нет. Как только кто-то из нас решает пройти через врата… назад пути нет. Нас больше не примут.
Мои глаза расширяются. Она пожертвовала всем, что любила… включая свою сестру… ради меня.
Но почему?
— Я…
Она заставляет меня замолчать, положив руку мне на предплечье.
— Я сделала свой выбор и не жалею о нем. — Она смотрит в небо. — Ты — тот уголь, что зажжет факел, Арис. Я это знаю. Мир вот-вот изменится… и нам пора перестать прятаться. Пора наконец начать действовать.
В её словах звенит непоколебимая убежденность. Она едва заметно кивает.
— А теперь идем, — говорит она, ведя меня к остальным женщинам. — Завтра ты завершишь свой поход. Ты заслуживаешь хотя бы одну ночь покоя.
ГЛАВА 42
Фейлинг не только спасла меня — она нашла нам место для ночлега: уединенную, черную как беззвездная ночь пещеру. Гладкий камень холодит босые ступни. Ножны привычно оттягивают руку. Рейкер возвышается за моей спиной угрюмой тенью — на этот раз он идет следом. Возможно, он слишком вымотан, чтобы протестовать: за последний час он не проронил ни слова. Мы идем по туннелю, пока не выходим к круглой каверне, где с высокого свода на обсидиановую плиту стекает водопад; вода уходит куда-то в расщелины пола.
В нескольких футах от него стоит постель.
Ну, во всяком случае, некое ее подобие. Лесные нимфы, призванные Эсте, умудрились найти дюжину плотных чистых простыней, сложив их стопкой — это самое уютное место из тех, что я видела за долгое время. Всё, чего я хочу, — это зарыться в них, проспать целую вечность, а утром поинтересоваться у Рейкера, насколько удобен холодный каменный пол. Но сначала мне нужно смыть остатки сажи и пепла.
Он хранит молчание, пока я иду к водопаду в том самом платье, что мне дали. Ткани нимф почти невесомы и становятся прозрачными при намокании — я это видела, — но мне так нужен поток чистой холодной воды, что плевать. В любом случае, Рейкер не станет смотреть.
Я не тороплюсь. Осторожно расплетаю косу. Вымываю гарь из волос, а затем и с кожи, пока она снова не становится гладкой. Смываю кровь со своего меча. Затем, когда все следы дуэли исчезают, я опускаюсь на колени. Сажусь на пятки. Закидываю голову под поток, позволяя воде пропитать меня до последнего дюйма. Капли, словно холодные пальцы, перебирают корни моих волос, сглаживая острые углы моей души, позволяя на мгновение забыть о том, сколько моей собственной крови пролилось сегодня. И сколько еще прольется завтра.
Завтра. День, когда я наконец предстану перед богами. Я вздыхаю и чувствую, как уходит малая часть напряжения, сковавшего мои кости.
Закончив, я оборачиваюсь и вижу Рейкера. Он стоит неподвижно. Смотрит. Ровно на том же месте, где был десять минут назад.
Выражение его лица всё то же — закрытое. Бездушное. Холодное. Но мы вместе выживали неделями, пересекая Старсайд. Мы убивали тварей с когтями, подобными мечам; мы выбирались из замковых покоев, залитых кровью; мы пережили демонов, заползавших в наши мысли. Как бы я ни ненавидела это — и его самого, — я знаю его. Я вижу едва заметное напряжение в его плечах. То, как натянута вена на его правой руке. То, что его хмурость не затрагивает глаз.
Раньше я бы подумала, что он смотрит с отвращением. Теперь я вижу: ему почти больно.
Я медленно поднимаюсь. Вода стекает по прозрачной ткани, которой с тем же успехом могло и не быть вовсе. Он видит всё. Включая тонкие серебристые линии, похожие на корни, что спускаются по моей шее, груди и рукам. Они тускло мерцают в полумраке.
И на этот раз он не отводит взгляд.
— Скорее всего, завтра я умру, — произносим я, и мой голос переходит в хриплый шепот.
Он не поправляет меня.
— Есть… есть одна вещь, которую я еще не пробовала. — Я сама не верю, что эти слова сорвались с моих губ. Та Арис, какой я была несколько недель назад, кричит из прошлого: «Что ты творишь? Не позорься!»
Но хотя я с самого начала знала, что этот путь меня погубит, близость неминуемой смерти делает меня бесстрашной. Она заставляет меня просить именно о том, чего я хочу — впервые в жизни.
Я не ежусь под взглядом Рейкера, как раньше. Я не сгибаюсь под его неумолимым, изучающим взором.
Потому что он, кажется, мгновенно понимает мой намек. Он хмурится еще сильнее. Он изо всех сил старается выглядеть раздраженным — разумеется. Его гордость, его положение и миллион других причин делают невозможным признание в том, что он хочет провести со мной хотя бы мгновение, не связанное с успехом нашего похода.
— Ты действительно настолько отчаялась? — наконец произносит он резким голосом. Но он говорил вещи и похуже. Как и я.
— Да, — отвечаю я.
Его рот был приоткрыт, вероятно, для очередной колкости, но мой ответ заставляет его замолчать от шока. Между нами всегда была дуэль: мы швыряли друг в друга слова, словно метательные звезды, скрещивали мечи, обменивались яростными взглядами через залы, залитые кровью.
Сегодня я сложила оружие. Мой меч всё еще лежит под струями водопада, и его металл тускло поблескивает.
И всё же он смотрит с опаской, будто ожидает подвоха, хитроумного способа прикончить его, пока есть возможность. Способа наконец завладеть его собственным великолепным клинком.
Я медленно разжимаю кулаки, пока он не утыкается взглядом в мои ладони.
— Я безоружна.
Для верности я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. Под этой мокрой, прозрачной тканью невозможно ничего утаить.
Когда я снова оказываюсь лицом к нему, его руки сжаты в кулаки, костяшки побелели, вены вздулись. Он стоит так неподвижно, что я не уверена, дышит ли он вообще.
Харлан Рейкер — прославленный, беспощадный воин, и сейчас он выглядит ровно настолько смертоносным, насколько гласит его репутация. Ведь даже при том, что я безоружна, он вооружен до зубов.
Мне следовало бы бояться. Следовало бы сгорать от стыда. Я делаю медленный шаг к нему.
Он не двигается ни на дюйм.
Я продолжаю идти. Подойдя вплотную, я вскидываю подбородок, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло ни капли эмоций или предвкушения.
— Я ненавижу тебя. И это ничего не изменит.
— Само собой, — выплевывает он мне в ответ.
Хорошо.
Он мог бы уйти, мог бы сам лечь спать, мог бы сделать тысячу вещей, но он здесь, смотрит на меня так, будто чего-то ждет. Будто не верит, что у меня хватит духу на следующий шаг.
Я смотрю ему прямо в глаза — точно так же, как каждый раз, когда он бросал мне вызов. Но вместо того чтобы потянуться к мечу, я начинаю расстегивать верх платья. Его рука резко выбрасывается вперед, перехватывая мое запястье. Останавливая меня.
Сначала я думаю, что он сейчас зарычит и отвергнет меня. Или прикажет оставаться одетой, пока будет прижимать меня к стене.
Но затем его ладонь скользит вниз по мокрой ткани, и это первый раз, когда я вижу, как он по-настоящему теряет контроль. Потому что по его лицу кажется, что он ненавидит себя за то, что касается меня, но в то же время — что он не в силах остановиться.
  
Его грубые пальцы скользят по моей груди, и я перестаю дышать. Мозолистый большой палец проводит по затвердевшему соску, и я плотно сжимаю губы, чтобы не издать ни звука.
Ему не нужно знать, как сильно мне это нравится. Ему не нужно чувствовать, как долго я этого хотела.
Нашу стычку под землей можно было свалить на огненного демона. Мы были в темноте, с закрытыми глазами. Это… это совсем другое.