Старсайд (ЛП)

Мужчина наклоняется и шепчет слова, которых я не слышу. Мальчик недовольно уходит. Затем кузнец снова смотрит на меня. В его глазах читается раздражение… но также и страх. Он боится за своего сына.
— Тебе нужно уйти, — говорит он, оглядываясь так, будто у стен есть глаза и уши.
— Но…
— Приходи в полночь. — Его взгляд падает на меч за моим плечом, спрятанный в новые ножны. Его глаза сужаются, стоит ему только увидеть рукоять.
  
Я медленно вытягиваю его из ножен, чтобы он мог рассмотреть металл.
— Ты… ты видел мой клинок раньше?
Челюсть бессмертного кузнеца ходит ходуном. На мгновение мне кажется, что он не ответит. Затем, словно слова стоят ему огромных усилий, он произносит:
— Видел.
Надежда вспыхивает в моей груди. Я открываю рот, чтобы спросить.
— Ночью! — рявкает он и захлопывает дверь.
ГЛАВА 38
Вместо банкета внизу, в наши комнаты доставляют подносы с едой. Похоже, прислуга заметила наше любопытство и теперь всеми силами поощряет нас не высовывать носа из покоев. Я быстро ужинаю, чувствуя, как предвкушение вибрирует в каждой косточке. Я любуюсь своим клинком; металл таинственно поблескивает.
— Какие секреты ты хранишь, Стелларис? — шепчу я, проводя пальцем по лезвию. Её мерцание кажется мне ответным подмигиванием.
Ящики комода забиты полезной одеждой: штаны, рубашки с длинным рукавом — всё это куда лучше подходит для продолжения пути. И это кстати, потому что в этом платье я едва могу дышать, особенно после ужина.
— Проклятье, — рычу я после третьей попытки стянуть его. Рейкер затянул шнуровку неоправданно туго. Наверное, стоит позвать горничную.
Я высовываюсь в коридор, но он пуст. Да даже если бы и нет… все здесь выглядят до смерти напуганными. Сомневаюсь, что кто-то решится мне помочь. Мой взгляд невольно дрейфует к двери по соседству.
Это плохая идея. Я знаю. Но нехватка воздуха в легких побеждает здравый смысл.
Стук разносится по коридору эхом. Моя рука всё еще занесена для удара, когда дверь распахивается, и я замираю от неожиданности.
Вот он. Без капюшона.
И без рубашки.
Я сглатываю. Я изо всех сил стараюсь не опускать взгляд ниже его лица.
Он же даже не пытается сдерживаться. Глаза Рейкера скользят по моему платью, задерживаясь на лифе, который слегка сполз из-за тех нескольких шнурков, что мне удалось распустить. Он медленно моргает.
— Мне нужна помощь, — поспешно объясняю я. Я разворачиваюсь к нему спиной, глядя на него через плечо. — Ты затянул его так сильно, что я дышу через раз.
Со вздохом он проводит массивной ладонью по лицу. Эта ладонь… Почему я засматриваюсь на его руку? Она похожа на произведение искусства. Мозолистая в нужных местах. Сильная. Идеальная для меча. Идеальная… для других задач…
Мне нужно взять себя в руки, черт возьми.
Он качает головой. Очевидно, я — самое большое неудобство, с которым он когда-либо сталкивался. Но вместо того, чтобы отправить меня искать кого-то другого или вообще послать подальше, он приоткрывает дверь чуть шире. Приглашение.
Я проскальзываю внутрь прежде, чем он передумает.
— Твои покои куда меньше моих, — замечаю я, оглядываясь.
— Неужели, — отзывается он тоном, в котором нет ни капли удивления.
Взгляд Рейкера скользит по моей шее, словно отмечая отсутствие бриллиантового ожерелья, которое сейчас лежит на моей тумбочке. В его ауре проскальзывает что-то подозрительно похожее на довольство.
Я поворачиваюсь к нему спиной.
На мгновение он замирает. Я уже начинаю гадать, долго ли мне стоять здесь вот так, как дуре, в ожидании. Но как раз в тот момент, когда я собираюсь оглянуться, чтобы понять, что его задерживает, я чувствую его теплые ладони на своей коже.
Я замираю.
Все мое сознание сужается до этой единственной точки соприкосновения. Его движения осторожны, словно он старается касаться меня как можно меньше, но когда его мозолистые пальцы наконец задевают мой позвоночник, все нервы вспыхивают разом. Я задерживаю дыхание. А затем слышу, как поддается первый стежок.
Прохладный воздух целует мою спину, пока лиф медленно, очень медленно раскрывается. У него длинные пальцы, закаленные в боях, но по моей коже они скользят легко, как перышко. Я снова дышу, и этот звук кажется слишком громким. Слишком тяжелым. Ткань трется о мою ставшую чересчур чувствительной грудь. Комната кажется еще теснее, чем мгновение назад.
Его грубые костяшки пальцев едва задевают мою спину, пока он сосредоточенно возится с одним участком.
— Запуталось, — резко бросает он, словно оправдываясь за задержку. И я еще никогда не была так чертовски благодарна запутавшейся нитке.
Он осторожно пытается распутать узел, и каждый раз его кожа царапает мою. Теперь я слышу его дыхание. Оно почти такое же громкое, как моё. Он наклоняется ниже, чтобы лучше видеть, и я чувствую жар его выдоха на затылке. Кожа покрывается мурашками.
Он раздраженно рычит, и одним быстрым, яростным движением…
Ткань рвется. Мои губы приоткрываются в тихом вскрике. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как он свирепо смотрит на корсет, будто это враг на поле боя. Он порвал его случайно. Интересно, что стало причиной — его сила или его вспыльчивость?
— Теперь оно испорчено, — легко говорю я, понимая, что в нашем дальнейшем путешествии это платье мне всё равно не понадобится. — С таким же успехом можешь разорвать и остальное.
Я не планировала, что мои слова прозвучат так весомо и с придыханием, но взгляд Рейкера медленно скользит вверх по обнаженной глади моей спины, прежде чем столкнуться с моим взором.
И в этом взгляде есть что-то… почти безумное. Что-то опасное. Что-то жаждущее.
Это просто очередная дуэль. Очередное испытание воли — проверка границ. Попытка выяснить, кто первым сломается, кто уступит, кто победит. Но никто из нас не отводит глаз. Никто не отступает.
Его руки сжимают ткань.
Затем, не сводя с меня глаз, он разрывает лиф ровно посередине.
Я резко втягиваю воздух. Мои руки взлетают вверх, чтобы подхватить переднюю часть платья, едва успевая прикрыть грудь.
Взгляд Рейкера устремляется именно туда — к тем участкам, которые ткань не может скрыть. Видя жар в его глазах, я позволяю шелку выскользнуть из пальцев.
Его зрачки становятся совершенно черными; он изучает меня с жадностью, с такой сосредоточенностью, от которой перехватывает дыхание, пока его глаза снова не встречаются с моими — они пылают, переполненные эмоциями, названий которым я не знаю. Медленно, мучительно медленно его костяшки пальцев скользят вниз по каждому дюйму моего позвоночника, задерживаясь, царапая кожу… и я горю заживо. Соски напрягаются под моими пальцами. Желание внутри меня превратилось в лесной пожар.
Затем, как раз в тот момент, когда этот жар достиг самого моего нутра, когда я уже гадала, как далеко он зайдет и как далеко я ему позволю, его рука остановилась. Его брови сошлись на переносице.
Он отвел взгляд от моих глаз и посмотрел вниз, на мою кожу. Мои чувства обострились до предела, когда он смертельно замер.
Он перестал дышать. Казалось, из всей комнаты выкачали воздух.
Мои шрамы. Он увидел их — перекрученное, изуродованное месиво из рубцов. Я смотрела прямо перед собой, отказываясь поворачиваться.
Его голос стал твердым, как сталь:
— Кто это с тобой сделал?
Мой голос не уступал его:
— Ты.
Эти два слова повисли между нами, и я почувствовала, как изменилась атмосфера. Я ощутила его замешательство и гнев. Его голос был полон чистой ярости:
— Я этого не делал.
  
Я резко обернулась к нему лицом.
— Считай, что сделал. — Ярость пульсировала в моей крови, когда я вскинула голову. — Ты ведь не помнишь, верно?
Он промолчал. Он просто смотрел на меня, на слезу, скатившуюся по моей щеке, и у него еще хватало наглости выглядеть возмущенным.
Он-то, может, и не помнит, но я помню. Помню так отчетливо, что практически чувствую вкус горечи того момента на языке.