Мастер Рун. Книга 11 (СИ)

А чтобы она стала частью материала, нужно было медленно и контролируемо прогнать через неё поток этера такой мощности, чтобы кристаллическая пыль в составе краски сплавилась с волокном дерева на молекулярном уровне.
Времени на это уходило слишком много. Больше семнадцати часов на один комплект, а мне нужно сделать минимум тридцать комплектов. Это большое, даже огромное по сумме количество часов работы. Слишком много. Поэтому я вернулся к своим любимым истокам и сделал то, что нужно было бы сделать раньше. Штамп.
  
Рунный контур на каждой пластинке, которая должна была находиться всегда в определённом месте, был одинаковым. И, соответственно, рисунок, геометрия, линии, расположение узлов и связок, тут всё было стандартным. А значит, это можно было не делать иглой, каждый раз повторяя всё один за другим, а можно просто сделать оттиск.
Кость была для этого идеальным материалом. Достаточно твердая, чтобы держать форму, восприимчивая к этеру, и не искажающая рисунок при переносе. Работа по созданию первого оттиска заняла где-то полдня, потому что каждая линия на штампе должна была быть зеркальным отражением финального контура, и ошибка даже в доли миллиметра означала бы, что вся партия пластин уйдет в брак.
Когда я закончил и приложил штамп к первой дощечке, предварительно покрытый тонким слоем рунной краски, результат превзошел все ожидания. Оттиск лег просто идеально: линии не поплыли, все узлы совпали. Я поднял штамп и увидел на поверхности дерева готовый рунный контур, который вчера рисовал бы вручную минут двадцать.
Дальнейшее нанесение краски и оттиск мог сделать любой, у кого достаточно твердая рука и хватает терпения не торопиться. Таких людей в деревне хватало. Поэтому я оставил за собой только финальный этап, это проверку и вплавление. Потому что контролировать поток этера через накопитель мог только я.
Ну, а вместо семнадцати часов работы на один доспешный комплект у меня теперь уходило всего лишь два часа. Сегодня мне нужно было сделать еще восемь оттисков. И здесь тоже нашлись мастера по кости, которые оказались вполне способными повторить фактически идеально то, что мне нужно. И эту работу я отдал на откуп другим и получил в итоге то, что и было мне нужно. Даже сомневаться не пришлось, потому что качество было видно сразу, вырезать из кости тут умели искусно.
К двенадцатому доспеху наши действия дошли до полного автоматизма, и только мне не хватало силы накопителей, чтобы сделать их больше в финальном смысле этого слова. Ещё пару дней работы, зарядки накопителей, и будут готовы все. После этого их свяжут, и уже окончательно они будут готовы. И, как обычно, первый полностью готовый доспех мы решили примерить на Дубе и заодно показательно устроить смотр.
Он вышел на поляну утром, довольный и гордый собой, встал перед строем, красуясь, подергивая плечами. Я видел, как замерли все, кто были внизу. Все смотрели на него, и все ему завидовали.
Пластины из железного дерева, темные, с небольшим заметным рыжеватым отливом, лежали на его плечах и груди плотно, как чешуя на рыбе. А ремни из ящеричной шкуры стягивали конструкцию так, что ничего не болталось и не звякало.
Дуб поднял руки, присел, крутанулся, ударил воздух кулаком. В общем, показал несколько физических упражнений, постоял в стойке и довольно кивнул. Ему нравилось.
— Легкий, — сказал он с таким удивлением, будто ожидал, что я навешу на него полдерева. — Гораздо легче, чем был раньше.
— Ну да, руна облегчения, — пояснил я. — Реальный вес примерно в три раза меньше того, что ты держал в прошлый раз, а вот прочность гораздо лучше. Что, проверим, рискнем?
Рен, не дожидаясь отдельной команды, шагнул вперед с копьем и затем ударил Дуба. Удар был честный, без этера, с хорошим замахом и в полную силу. Наконечник ткнулся в нагрудник не ожидавшего такого парня, и отскочил вместе с парнем, на доспехе не было и царапины.
— Ты чего творишь? — воскликнул тот.
— Так мастер же сказал, что надо проверить! — ответил на возмущения Рен и посмотрел на меня.
— Давай еще раз, — попросил я, — только теперь с этером.
Рим, согласно кивнул, копье вспыхнуло знакомым голубоватым свечением. Удар пришелся в ту же точку, и на этот раз Дуб отступил уже сам на полшага, но пластина все равно выдержала. Царапина стала глубже, однако сквозного повреждения не было. Рунный контур на соседних чешуйках мигнул, перераспределяя нагрузку.
— Как видите, Рен бил в полную силу, — сказал я, обращаюсь ко всем. — Удар приходился на одну пластину, а гасится всеми. И чем больше площадь покрытия, тем сложнее пробить. А в строю, когда резонанс усиливает каждый удар, ваши копия будут бить сильнее, чем сейчас, конечно же, пробить такой доспех будет проще. Зато таких доспехов не будет ни у кого из ваших врагов.
Люди Клыка, что остались без клейма, теперь смотрели на Дуба так, как будто он превратился в кого-то другого, и я их прекрасно понимал. Разница бездоспешного парня и того, что стало после, была настолько наглядной, что слова тут были лишними. И к вечеру того же дня ко мне пришли еще трое.
Молча встали у входа в мастерскую и ждали, когда я освобожусь. Я вышел, посмотрел на них, и старший из них, мужик лет тридцати, протянул мне кусок коры, где тем же корявым почерком было написано то же слово от Клыка и тот же знак внизу.
— А еще Клык передает, что ты жулик, — добавил мужик, — и что он это запомнит.
— Передай Клыку, что я польщен, — ответил я.
Татуировку всем набил за один вечер. Оставшиеся продержались всего лишь два дня. После того, как на очередной тренировке строй из двадцать одного бойца снёс просто здоровенное железное дерево, которое в обхвате могли обхватить два человека, последние шестеро пришли уже без коры и без разрешения. Пришли и просто встали в очередь.
— А Клык? — спросил я первого.
— Клык сказал, что, если мы ещё раз побежим к нему за разрешением, он нам ноги переломает, потому что ему надоело писать одно и то же слово.
— Справедливо.
Теперь нас стало двадцать семь.
И теперь вечерами у костра стало тесно. Толпа бойцов, да Горбун, который присоединился к нам, Кеш, несколько женщин из Нижней и Верхней, которые приносили еду и оставались послушать. Да Бабай, который занимал места за троих и при этом считал, что ему мало.
Разговоры шли сами собой, без моего участия, и это было хорошо, потому что люди здесь практически были друг другу родственниками, и они не делились на своих и чужих, заодно и откинули какие-то древние недоразумения, заставившие их когда-то большой род разбиться на более мелкие.
Кто-то рассказывал историю про алхимика из Осколка, который много лет варил зелье, способное растворить Штормовую Крышку, а закончилось всё тем, что котёл проплавился, и алхимика вместе со всем зданием сварило заживо, и ничего он сделать не успел.
Горбун, который обычно молчал, неожиданно тоже разговорился. Он рассказал, как его дед спустился в нижний ярус руин один, потому что поспорил с кем-то на ядро рогача, а вернулся через неделю с куском металла, который светился мягким зелёным светом. Три дня кусок лежал на полке и светился, а потом за одну ночь превратился в горсть ржавой пыли. Дед собрал пыль в мешок и хранил до самой смерти, утверждая, что она приносит удачу.
В доказательство Горбун даже показал мне этот мешочек, а я проверил его щупом. К сожалению, ничего интересно не обнаружил, там не было ни следа этера, и ни намёка на рунную структуру, просто ржавчина, но история была показательной. Руины жили своей жизнью, и то, что оттуда выносили, не всегда оставалось тем, чем казалось.
  
Даже Дуб, которого я считал молчуном, оказался на удивление хорошим рассказчиком. Его байка про червяка, проглотившего целую платформу вместе с тремя охотниками, а потом выплюнувшего одного живого, потому что он был настолько жилистым, что застрял у твари в глотке, вызвала такой хохот, что даже Бабай проснулся и обиженно фыркнул.
Но именно после этой байки я задал вопрос, который нужно было задать гораздо раньше.