Мастер Рун. Книга 11 (СИ)

Охота превратилась в рутину, и это было хорошо. Рутина означала предсказуемость, а предсказуемость означала, что я контролирую ситуацию, хотя бы частично. Каждое утро мы с Бабаем спускались на нижний ярус, он брал след, я шёл за ним, и через час-полтора мы возвращались с добычей. Олени, которых я мысленно продолжал называть оленями, хотя они имели к настоящим оленям примерно такое же отношение, как я к местной фауне, паслись стадами по три-семь голов и были не пугливыми, скорее осторожными. После первой охоты они стали обходить наш участок леса, но Бабай находил новые стада дальше, и проблем с мясом не было.
  
Ну, до сегодняшнего дня. Пошарившись по лесу, мы никого не встретили, и Бабай предложил уйти чуть дальше от ручья и водопоя, где обычно и паслись наши олени, туда, где мы ещё не бывали, на северо-восток, в сторону тех самых прогалин, которые я приметил с верхотуры в первые дни.
Через связь пришло уверенное там-зверь-много-свежий, и я не стал спорить, потому что нос Бабая за последние дни ни разу не ошибся, а мой желудок поддерживал любую инициативу, ведущую к мясу. Такими темпами скоро сам заговорю, еда-мясо-хорошо.
Мы двинулись по звериной тропе, широкой и утоптанной, которая петляла между корнями и уходила в сторону от привычного маршрута. Бабай шёл впереди, опустив морду к земле, сосредоточенно изучая следы и запахи и сообщая мне о том, что след-свежий-близко, и я перехватил копьё поудобнее, готовясь к работе.
Деревья стояли реже, да и сам подлесок был ниже, и между стволами попадались каменные глыбы, поросшие мхом, но не такие, как у затопленных развалин на юге. Эти были проще, обычные валуны, между ними уже росла трава, и мелкие цветы, которые недолго подумав я сорвал и сложил в сумку. Зелейника тоже надо качать
Бабай остановился. Уши встали торчком, морда повернулась влево, и через связь пришло короткое стой-тихо. Я замер, опустившись на одно колено за валуном, и прикидывая куда нужно смотреть пвоернулся, и увидел их.
Два оленя паслись на прогалине, метрах в сорока. Крупные, оба с полными гребнями, и один был заметно больше второго, матёрый самец с костяными шипами, потемневшими от возраста. Они стояли спокойно, не поднимая голов, и жевали траву с той ленивой основательностью, которая говорила о том, что опасности поблизости они не чуяли.
Дальше всё пошло по накатанной. Бабай обошёл слева, я ждал, прижимаясь к валуну и контролируя дыхание. Затем раздался треск, громкий бабаевский рык и стадо из двух голов рвануло в мою сторону. Младший, тот, что поменьше, пролетел мимо валуна, подставляя бок, за что и поплатился. Копьё вошло за гребнем, усиленное этером, убивая зверя наповал.
Матёрый же ушёл, ломая кусты, и земля дрожала под его копытами ещё секунд десять после того, как он скрылся из виду. Бабай вернулся из подлеска с видом профессионала, которому не нужны похвалы, и тут же вцепился в заднюю ногу добычи, не дожидаясь разделки.
— Хоть бы спасибо сказал, — буркнул я, вытаскивая копьё и вытирая наконечник о траву. — И вообще, нефиг есть на рабочем месте, дома будешь питаться!
Спасибо-мясо-ещё.
— Издеваешься.
Я начал разделку привычными движениями, срезая мясо крупными пластами и заворачивая в листья, которые нарвал тут же, благо растительности хватало. Ядро извлёк аккуратно, оно оказалось чуть меньше вчерашнего, но вполне приличным, и отправилось в пасть байшоу, так как это была его очередь. Столько мяса хватило бы мне одному на неделю еды, но Бабай, слишком хорошо исполнял роль истребителя еды, поэтому, я с сожалением признал, что сегодня и завтра мы еще едим, а потом опять на охоту.
От мыслей о посведневности и буднях с заботой о хлебе насущном меня опять же отвлёк Бабай, когда поднял голову от обглоданной кости и замер. Сообщая мне удивленно. Люди-запах-старый.
Я остановился, держа нож над тушей, и посмотрел на него.
— Люди?
Старый-след-не сейчас-давно.
Я вытер руки о траву и огляделся внимательнее, уже не как охотник, а как разведчик. И увидел то, что пропустил, пока был занят добычей.
На стволе ближайшего дерева, на высоте моего роста, в кору был врезан знак. Две параллельные горизонтальные линии, перечёркнутые одной вертикальной. Зарубка была старой, края затянулись и потемнели, и, если бы Бабай не насторожился, я бы прошёл мимо, не приглядываясь к деталям.
Я подошёл ближе и провёл пальцем по бороздкам, если две параллельные еще мог оставить зверь, то перечеркнуть точно нет. Человеки всё же здесь есть.
— Бабай, ещё?
Байшоу повёл носом, сделал несколько шагов вдоль тропы и остановился у следующего дерева. Я подошёл и нашёл ещё одну зарубку, такую же, две горизонтальные, одна вертикальная. Только эта была свежее, на глаз примерно неделя, может две, не больше, следопыт из меня аховый.
Кто-то метил тропу, и делал это регулярно, обновляя старые знаки и ставя новые. Охотничьи метки, или пограничные, без разницы, главное, что за ними стоял человек, который знал этот лес и ходил по нему достаточно часто, чтобы поддерживать систему меток в рабочем состоянии.
Мы прошли дальше по тропе, и я считал зарубки, их было много, они стояли с интервалом метров в тридцать-сорок, всегда на уровне глаз, на стволах, обращённых к тропе.А это уже система, а не случайность, как еще одно доказательство.
Потом Бабай свернул с тропы, увлечённый чем-то, что учуял в стороне, и я пошёл за ним, раздвигая папоротники копьём. Через двадцать шагов подлесок расступился, и мы вышли к дыре между двумя корнями, неглубокой, метра полтора, с каменным дном.
Здесь жгли костёр. Давно, может месяц назад, может два, но жгли. Угли лежали аккуратной кучкой, присыпанные землёй, и когда я разгрёб верхний слой, внизу обнаружилась зола, серая и мелкая, перемешанная с обломками обгоревших костей. Рядом валялся черепок, кусок глиняной посуды, грубой, с неровными краями, без глазури, но с отпечатком пальца на внутренней стороне, оставленным при лепке. Человеческий палец, взрослый, с широкой подушечкой.
Я сел на корточки и покрутил черепок в руках. Не ремесленная работа, а бытовая, кто-то слепил посуду из того, что было под рукой, и пользовался ей, пока та не разбилась.
Ещё я нашёл обрывок верёвки, свитой из растительных волокон, и петлю-ловушку на звериной тропе, в десяти шагах от кострища. Петля была хитрой, с противовесом из камня, подвешенного на лиане, и настроена на мелкую дичь, что-нибудь размером с кролика или крупную ящерицу. Пустая, давно не проверялась, лиана подсохла и потеряла упругость, но конструкция была грамотной, кто бы её ни ставил, он знал, что делает.
Люди. Здесь живут люди.
Мысль не была неожиданной, я допускал такую возможность с первого дня, когда увидел развалины внизу, но одно дело допускать, и совсем другое держать в руках черепок с отпечатком чужого пальца. Это меняло расклад, и я пока не был уверен, в какую сторону.
— Бабай, далеко они?
Байшоу потянул носом воздух, долго, с закрытыми глазами, и через связь пришло размытое, неуверенное далеко-много-дым. Далеко и много, это могло означать что угодно, от кочевого лагеря до постоянного поселения, но слово «дым» зацепилось за внимание и не отпускало. Дым означал огонь, огонь означал жильё, а жильё означало людей, которые устроились здесь достаточно надёжно, чтобы жечь костры, не боясь привлечь хищников.
Или достаточно сильных, чтобы не бояться.
Я убрал черепок в сумку, и двинулся обратно к базе, но не по прежнему маршруту, а чуть восточнее, в сторону, откуда Бабай чуял дым. Не для контакта, нет, для контакта я был не готов, слишком много неизвестных, слишком мало информации, просто посмотреть. И если получится, то понять с кем мы скоро будем иметь дело.
  
Бабай вел точно к цели, и очень скоро понял, что живём мы фактически рядом, десяти километров нет, так как байшоу остановился и мотнул головой, мол там вперед. Я выбрал ближайшее дерево, из тех, что казались выше и попросил напарника подождать внизу, тащить его наверх ради одного взгляда было глупо, а его белая шерсть не самый лучший камуфляж на зелёном фоне.