Полное собрание рассказов

— Почему ты не хочешь почитать, что о тебе написали в газете? — спросила она.
— Никогда не видел толку в художественных критиках, — ответил Лазарро.
— Зато они в тебе видят, — возразила Сильвия.
— Ура, — безучастно проговорил Лазарро.
Чем больше хвалы возносили ему критики, тем сильнее он съеживался на горячей меди под сырыми глыбами. Руки и глаза Лазарро были так устроены, что он не мог добиться в изображаемых предметах ни малейшего сходства. Его картины были жестокими не потому, что он хотел выразить эту жестокость, — он просто не умел писать по-другому. На первый взгляд, Лазарро не испытывал к Стедману ничего, кроме презрения. Однако глубоко в душе он испытывал благоговение перед руками и глазами Стедмана — руками и глазами, которые могли сделать все, чего тот хотел от них.
— У лорда Стедмана через десять дней юбилей, — сообщила Сильвия. Она прозвала Стедманов «лорд и леди Стедман», потому что те были так богаты — и потому что Лазарро были так бедны. — Леди Стедман вышла из трейлера и произнесла по этому поводу большую речь.
— Речь? — переспросил Лазарро. — Не знал, что у леди Стедман есть голос.
— Сегодня прорезался, — сказал Сильвия. — Она просто взбесилась оттого, что газета назвала ее мужа обманщиком.
Лазарро нежно взял ее за руку.
— Ты защитишь меня, крошка, если кто-то скажет такое обо мне?
— Я убью любого, кто скажет о тебе такое.
— У тебя сигаретки нет? — спросил Лазарро.
— Кончились, — ответила Сильвия.
Сигареты кончились еще в обед.
— Я подумал, вдруг ты припрятала пачку, — сказал Лазарро.
Сильвия уже была на ногах.
— Пойду стрельну у соседей.
Лазарро схватил ее за руку.
— Нет, нет и нет, — проговорил он. — Пожалуйста, ничего больше не стреляй у соседей.
— Но если ты хочешь курить… — начала Сильвия.
— Неважно. Забудь! — возбужденно сказал Лазарро. — Я бросаю. Первые несколько дней самые тяжелые. Зато сэкономим кучу денег — и здоровья.
Сильвия сжала его руку, отпустила, подошла к фанерной стене и принялась колотить в нее кулачками.
— Это нечестно, — горько проговорила она. — Ненавижу их!
— Ненавидишь кого? — Лазарро сел.
— Лорда и леди Стедман, — произнесла она сквозь сжатые зубы. — Выставляют повсюду напоказ свои деньги. И этот лорд Стедман со своей толстенной двадцатипятицентовой сигарой в зубах — продает свои дурацкие картинки, только свист стоит… а ты пытаешься принести в наш мир что-то новое и прекрасное и не можешь позволить себе даже сигарету!
В дверь настойчиво постучали. Снаружи слышался людской гомон, словно зеваки Стедмана переместились на эту сторону улицы. А потом послышался голос и самого Стедмана, терпеливо увещевающий:
— Послушай же, малышка…
Сильвия подошла к двери и распахнула ее.
Снаружи стояли леди Стедман, гордо задрав голову, лорд Стедман, понурившийся от неловкости, и горстка зевак, весьма заинтересованная происходящим.
— Сию же секунду уберите эту мерзость из вашей витрины! — заявила Корнелия Стедман Сильвии Лазарро.
— Убрать что из моей витрины? — поинтересовалась Сильвия.
— Уберите газетную вырезку из вашей витрины, — сказала Корнелия.
— А что не так с вырезкой? — осведомилась Сильвия.
— Вы знаете, что не так с вырезкой, — нахмурилась Корнелия.
Лазарро слышал, как голоса двух женщин повышаются. Поначалу они звучали достаточно безобидно — почти по-деловому, но каждая фраза заканчивалась на чуть более высокой ноте. Лазарро подошел к двери мастерской как раз вовремя, за секунду до того, как между двумя женщинами сверкнула молния — между двумя славными женщинами, которые зашли слишком далеко. Тучи, которые сгустились над Корнелией и Сильвией, не были тяжелыми и влажными. Они сверкали ядовитой зеленью.
— Вы имеете в виду, — решительно проговорила Сильвия, — ту часть статьи, где говорится, что ваш муж обманщик, или ту, где моего называют великим художником?
И грянул гром.
Женщины не касались друг друга. Они стояли лицом к лицу, и каждая хлестала соперницу страшной правдой. Но независимо от того, какие слова они выкрикивали, ни одна не чувствовала удара, поскольку обеих захватил безумный угар битвы. Кто по-настоящему страдал, так это их мужья.
 
Каждая насмешка Корнелии больно жалила Лазарро. Он взглянул на Стедмана и увидел, что тот моргает и хватает ртом воздух каждый раз, как очередную колкость отпускает Сильвия.
Когда перепалка постепенно начала утихать, слова женщин стали более конкретными и взвешенными.
— Вы в самом деле думаете, что мой муж не способен намалевать дурацкую старомодную картинку с индейцем в березовом каноэ или хижиной в лесу? — поинтересовалась Сильвия Лазарро. — Да он не глядя такое нарисует! Он не делает этого, потому что слишком честен, чтобы копировать старые календари.
— А вы считаете, мой муж не сможет намазать пятен и придумать им загадочное название? — парировала Корнелия Стедман. — Не сможет размазать краску так, чтобы ваши дружки, чванливые критики, пришли и сказали: «Вот что я называю истинной душой»? Вы серьезно так думаете?
— Еще бы я не думала! — фыркнула Сильвия.
— Хотите маленькое состязание? — осведомилась Корнелия.
— Что пожелаете. — Сильвия пожала плечами.
— Чудненько, — сказала Корнелия. — Сегодня ночью ваш муж напишет картину, на которой хоть что-то будет похоже на само себя, а мой муж напишет то, что вы называете душой. — Она вскинула седую голову. — А утром посмотрим, чья возьмет.
— По рукам. — В голосе Сильвии зазвучали победные нотки. — По рукам.
— Просто размажь краску, — сказала Корнелия Стедман, заглядывая через плечо мужа.
Она чувствовала себя великолепно, словно сбросила пару десятков лет. Ее муж уныло сидел перед чистым холстом. Корнелия выбрала тюбик краски и выдавила из него на холст карминового червяка.
— Чудесно, — проговорила она, — отсюда можно и начать.
Стедман апатично взял в руку кисть и продолжал сидеть неподвижно. Он знал, что потерпит поражение. Стедман много лет вполне жизнерадостно мирился с творческими поражениями, поскольку научился покрывать их сладкой глазурью наличных. Но сегодня — он знал это — творческий крах предстанет перед ним так откровенно, так ярко, что придется открыто его признать. На другой стороне улицы Лазарро в эти самые минуты наверняка пишет нечто настолько совершенное, живое и трепещущее, что потрясет даже Корнелию вместе с толпами зевак. А Стедману станет настолько стыдно, что никогда уже больше он не возьмет в руки кисть. Стедман смотрел куда угодно, только не на холст, изучал картины и объявления в мастерской, словно видел их впервые.
«Десятипроцентная скидка на все, что выходит из-под кисти Стедмана, — гласило одно объявление. — И совершенно бесплатно Стедман сделает так, что закат на картине совпадет по гамме с вашими портьерами и ковром».
«Стедман, — сообщало другое объявление, — создаст уникальную картину маслом по любой вашей фотографии».
Стедман вдруг поймал себя на мысли о том, какой шустрый этот Стедман.
Стедман принялся рассматривать работы Стедмана. На каждой картине присутствовала одна тема: уютный маленький домик с дымом из каменной трубы. Прочный маленький домик, который, сколько ни надувай щеки, не сдуть никакому волку. И в каком бы месте картины Стедман ни поместил этот домик, он словно говорил: «Входи, усталый путник, кем бы ты ни был, — входи и насладись отдыхом».
Стедман представил, как входит в домик, закрывает двери и ставни и садится на коврик у камина. Он смутно осознавал, что на самом деле здесь, в домике, и пробыл последние тридцать пять лет. А теперь его пытаются извлечь оттуда.
— Милый, — позвала Корнелия.
— Гм?
— Ты разве не рад?
— Рад? — переспросил Стедман.
— Рад тому, что мы сможем доказать, кто настоящий художник.
— Ужасно рад. — Стедман выдавил улыбку.
— Так почему же ты не начнешь работать? — спросила Корнелия.