Жуков. Время наступать (СИ)

— Вас понял, товарищ капитан.
— Выполняй.
— Есть!
Столица Белорусской Советской Социалистической Республики, город Минск. 13 августа 1941 года.
Танки 19-го механизированного корпуса ворвались на окраину Минска, когда солнце уже клонилось к закату. Они шли с востока, пробиваясь сквозь укрепления, воздвигнутые немцами, через железнодорожные пути и развалины частного сектора.
  
За ними шла пехота. Это были сибиряки Швецова, ополченцы Пронина и стрелковые роты из 13-й армии Филатова. Они зачищали развалины от остатков немецких частей, которые вынуждено отступили к центру города.
Связисты, под командованием лейтенанта Кравцова, шли впереди наступающих рот, разматывая катушки с проводом. Нужно было обеспечить штаб фронта оперативными данными, чтобы там могли следить за продвижением каждой дивизии, освобождающей город.
Фрицам не повезло. Отстреливаясь от наступающих, они получили огонь в спину от красноармейцев из минского гарнизона и городских партизан-подпольщиков. Один за другим немецкие солдаты и офицеры бросали оружие и задирали трясущиеся грабли в гору.
На баррикаде, воздвигнутой на площади Ленина, перед ступенями здания Дома правительства, перестали стрелять. По улицам столицы Советской Белоруссии уже катилось громовое русское «Ура»!
Когда Кравцов взбежал к верхнему ряду укреплений, навстречу ему вышел сам начальник гарнизона. Это был полковник Миронов, возглавивший борьбу с немецко-фашистскими захватчиками, когда они попытались взять город, и удерживающий его до сих пор.
— Товарищ полковник! — принялся докладывать лейтенант. — Рота связи штаба фронта прибыла для налаживания прямой связи с командующим.
Миронов подошел к нему, обнял и расцеловал в запыленные щеки.
— Спасибо, лейтенант! — сказал он и тут же попросил. — Дай-ка мне пока, милок, связь с 19-м мехкорпусом. Хочу понять, не их ли это танки катят сейчас в прилежащих улицах?
Смущенный Кравцов, здесь же на ступенях, поставил аппарат и завертел ручку. Миронов тем временем осматривал в бинокль окружающие площадь кварталы. Над крышами поднимался дым. Были слышны взрывы и перестрелка.
Из сообщений ротных командиров и командиров подпольных групп, полковник знал, что хотя уличные бои еще продолжались, но это были лишь редкие стычки окруженных фрицев с гарнизоном и входящими в город частями.
— Начальник штаба 19-го мк на связи, товарищ полковник! — доложил лейтенант, протягивая полковнику трубку.
— Полковник Миронов у аппарата, — проговорил тот в микрофон. — Нахожусь у Дома правительства, вижу танки, прошу помочь в подавлении последних очагов сопротивления противника.
Он выслушал ответ начштаба 19-го механизированного корпуса и сказал:
— Благодарю вас, Кузьма Григорьевич!
Вернув трубку связисту, начальник минского гарнизона оглянулся на здание, которое было его штабом весь этот месяц. Стены были в пробоинах, окна заложены мешками с песком, на крыше выискивала воздушные цели зенитная установка.
— Ну что, братцы, — сказал он, обращаясь к бойцам, стоявшим на ступенях. — Дождались мы светлого праздничка!
В этот момент танки Фекленко медленно продвигались по улицам, занятым отступающим врагом. Немцы еще отстреливались из окон и подвалов, били из-за угла из минометов, но это их сопротивление было вынужденным, очаговым и беспорядочным.
Будь воля командующих ими офицеров, они никогда не стали бы входить в город, но внезапное наступление русских буквально вдавило их на его улицы. И сейчас пехотинцы Красной Армии, вместе с городским партизанами добивали, оказавшихся в ловушке фрицев.
— До Дома правительства всего квартал, — доложил командир одной из освобождавших город рот.
— Давай, — ответил комбат.
И пехота снова пошла вперед, прижимаясь к стенам. Немцы ударили было из подворотни, но их тут же накрыли выстрелами из минометов. Еще один бросок, и впереди показались очертания знаменитого на весь Союз здания, на флагштоке на крыше которого алело знамя.
— Там наши! — закричал кто-то. — Ура!
Из-за баррикад, сложенных из мешков с песком и опрокинутых трамвайных вагонов, поднимались бойцы. Судя по пестроте одежды, это были подпольщики, вперемешку с красноармейцами гарнизона.
И в этот момент на площадь с грохотом выкатили «тридцатьчетверки». Пройдя по прилежащим к площади Ленина улицам, они разгромили последние очаги сопротивления. Минск был полностью освобожден.
Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 13 августа 1941 года.
— Георгий Константинович, — обратился ко мне Маландин, голос которого дрожал от волнения. — Филатов докладывает, что 13-я армия и 19-й мехкорпус соединились с гарнизоном Миронова. Минск — наш.
Я кивнул и красным карандашом продолжил на оперативной карте красные стрелы, означающие наше наступление, наконец сомкнув их вокруг города. Минск месяц был в полублокаде, почти только собственными силами выбив фрицев и не давая им войти снова.
— Передайте командирам, бойцам и жителям советского Минска, что я их поздравляю. И пишите представление к награждению.
— Есть, товарищ командующий.
Маландин ушел в свой закуток. Ему работы хватало. Ведь бои с отступающим противником продолжались. Сироткин, как всегда проворно, поставил передо мною кружку с горячим чаем и миску с карамельками.
— Товарищ командующий, — осторожно спросил он. — Неужто скоро в Минск поедем?
— Поедем, сержант, — ответил я. — Теперь там будет штаб фронта.
Я взял кружку, отхлебнул чаю. Штаб и впрямь пора было переносить из лесного массива в столицу Советской Белоруссии. Нельзя давать немцам очухаться, подтянуть свежие силы, следовало гнать их в хвост и в гриву дальше.
— Связь со Ставкой, — сказал я начальнику связи, который был неподалеку.
Тот принялся выкрикивать в трубку позывные Ставки. Через несколько минут он доложил, что Москва на линии. Я взял трубку, и вскоре в наушнике раздался знакомый голос произнесший с легким акцентом обычное приветствие:
— Здравствуйте, товарищ Жуков! Как ваши дела?
— Здравствуйте, товарищ Сталин, докладываю. Час назад 13-я армия генерал-лейтенанта Филатова и 19-й механизированный корпус генерал-майора Фекленко соединились с гарнизоном полковника Миронова. Минск полностью освобожден от немецко-фашистских захватчиков.
Несколько томительно долгих минут вождь молчал. Я слышал, как Верховный дышит в трубку — ровно, тяжело, как всегда, когда он обдумывал услышанное. Глава государства никогда не спешил.
— Наши потери? — спросил он наконец.
— Уточняются, товарищ Сталин. Боюсь, что — немалые, но город наш.
— Хорошо, — сказал вождь. — Пленных много?
— Много, товарищ Сталин. Помимо рядовых и младших офицеров, взяты командир 6-го стрелкового полка 7-й танковой дивизии полковник Мантойфель и еще несколько старших офицеров. Ранее в плен был взят генерал-полковник Гот.
— Гот? — переспросил вождь, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучало удивление. — Командующий 3-й танковой группой?
— Так точно, товарищ Сталин.
— Где он сейчас?
— На допросе в особом отделе. Дает показания. Его штаб разгромлен, части 3-й танковой группы отходят на запад в беспорядке. Преследуем, добиваем.
Сталин помолчал. Потом сказал:
— Хорошо, товарищ Жуков. Продолжайте. Гота, Мантойфеля и других старших офицеров этапировать в Москву.
— Есть, товарищ верховный главнокомандующий.
— Что по Клейсту и Гёпнеру?
— Клейст отходит на юг. Голубев и Кузнецов бьют по его тылам из Пинских лесов. Коробков сковывает его с фронта на Березине. Гёпнер отходит на север. Лукин и Кондрусев преследуют. Окружить их не удалось — ушли, но понесли тяжелые потери.
  
— Догоняйте, — коротко приказал Сталин. — Не давайте закрепиться.
— Есть, товарищ Сталин.
— Что по авиации?
— Копец докладывает, что господство в воздухе наше. Немецкие аэродромы под Минском и Бобруйском разбомблены. Авиация противника неактивна.