Жуков. Время наступать (СИ)

— Оружие?
— Без оружия. У отставшего от своих путейца его вполне может не быть.
Мюллер наконец поднял глаза. Холодные, немигающие, они смотрели на Скорцени так, будто видели его насквозь.
— Вы уверены в этом человеке? — спросил он тихо.
— Абсолютно, группенфюрер. Воронцов — русский эмигрант. Его отец, полковник Семеновского полка, расстрелян большевиками в 1919-м. Мать умерла в Берлине в 1938-м, ненавидя красных до последнего вздоха. Ненависть к советской власти в нем поселилась с молодых лет. Он пойдет до конца.
  
— Ненависть — плохой советчик, — заметил шеф Гестапо. — Она затуманивает разум. Нам нужен не фанатик, а исполнитель. Холодный, расчетливый.
— Он и есть исполнитель, группенфюрер. Прошел подготовку в нашей школе. Стреляет, владеет приемами рукопашного боя, умеет работать с документами. Психологически устойчив. Я проверял его лично.
Мюллер помолчал, обдумывая услышанное. Потом встал, подошел к карте, висевшей на стене. Восточный фронт. Минск. Смоленск. Москва. Там, за линией фронта, за Днепром, засел человек, который меньше, чем за два месяца переломил ход войны.
Он уничтожил 2-ю танковую группу. Сильно потрепал 3-ю. Из-за него, задуманный Гитлером блиц-криг стремительно превращается в череду приграничных стычек. Этого человека фюрер ненавидел больше, чем Сталина.
— Что вы думаете о Жукове, Скорцени? — спросил шеф Гестапо.
Гауптшарфюрер на секунду замялся, но потом ответил:
— Он опасен, группенфюрер. Он мыслит не по шаблону. Он умеет ждать и умеет бить, когда его не ждут. Он победил Гудериана, который считался лучшим танковым стратегом Рейха.
— Значит, вы признаете свое поражение?
— Я признаю, группенфюрер, что недооценил противника, но это поражение научило меня. Теперь я знаю, как он думает. И я знаю, как его остановить.
Мюллер усмехнулся одними губами:
— Надеюсь, гауптшарфюрер, — произнес он. — Потому что если этот ваш Воронцов провалится, если его возьмут живьем и он заговорит — я вас уничтожу. Не торопясь.
Скорцени побледнел, но голос его не дрогнул:
— Не провалится, группенфюрер.
— Почему вы так уверены?
— Потому что у него нет выбора. Если он вернется с пустыми руками, его ждет смерть. Если он откажется перейти линию фронта, его ждет смерть. Если его возьмут русские, умрет под пытками или у стенки. Единственный шанс выжить — выполнить задание и вернуться с победой.
— А если он заговорит? — Мюллер повернулся к Скорцени, и в глазах его блеснул опасный огонь. — Если его возьмут и он расскажет все? О вас, о нас, о вашей подготовке?
— Он не заговорит, группенфюрер. Он знает, что с ним сделают, если он предаст. И он знает, что его ждет в России, если он сдастся. Расстрел или лагерь, где смерть будет длиться годами. Он выберет смерть быструю. Или победу.
Мюллер долго смотрел на него, потом медленно кивнул:
— Хорошо. Идите. Жду результатов. Только помните, я буду следить за каждым вашим шагом. Если что-то пойдет не так — я узнаю об этом раньше, чем вы успеете доложить.
Скорцени щелкнул каблуками, вскинул руку:
— Хайль Гитлер!
— Идите.
Дверь за Скорцени закрылась. Мюллер остался один. Он снова подошел к карте, всматриваясь в синие стрелы, которые еще месяц назад уверенно вонзались в глубь русской территории, а теперь застыли, расплылись, потеряли остроту.
Этот русский генерал Жуков сделал невозможное. Он притормозил блицкриг. И теперь, если его самого не остановить, он пойдет дальше — на запад, к Варшаве, к Берлину… А может, пусть идет? Может, пора кончать с этой кровавой опереткой?..
Мюллер не боялся таких мыслей. Они были ему привычны еще с того времени, когда он разгонял нацистские митинги. Поражение в прошлой войне ввергло Германию в грязную яму нищеты и безысходности. Проигрыш в этой может не оставить от нее камня на камне.
«Ну что ж, Жуков, — сказал Мюллер про себя. — Посмотрим, какой ход ты сделаешь теперь… А может, тебе подыгарть?..»
Он подошел к сейфу, открыл его, достал тонкую папку. На обложке было написано: «Операция „Путеец“. Личное дело агента Воронцова». Мюллер перелистал страницы, глядя на фотографию человека с мягкими славянскими чертами лица.
Сын белого офицера. Человек, у которого больше нет ничего — ни родины, ни семьи, ни будущего. Только задание. И смерть, которая ждет его в случае провала. Однако он может стать неплохо отточенными инструментом, если использовать его правильно.
— Давай, Воронцов, — прошептал Мюллер. — Иди и сделай то, что должен. А если не сможешь… что ж, значит, ты нам не нужен.
Он спрятал папку обратно в сейф, запер его, проверил, закрыто ли. Потом подошел к окну. За стеклом шумел Берлин. Он не был похож на тот довоенный город, который так любил шеф Гестапо. Правда, это было еще до Мировой войны. Первой.
А сейчас опустелые улицы, редкие автомобили, патрули на перекрестках. Город не спал зная, что завтра на востоке, за тысячу километров отсюда, начнется новый день войны. День, который может все изменить. Или ничего не изменить.
Мюллер погасил свет и вышел из кабинета. В приемной его ждал адъютант, молодой оберштурмфюрер с безупречной выправкой. Служака, полный неподдельного рвения или агент внутренней службы безопасности, который стучит на своего начальника?
— Группенфюрер, машина подана.
— Хорошо. Проводите меня до машины.
Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Ночной воздух был сырым, пахло дождем. Где-то далеко, за крышами домов, ухало — то ли гром, то ли опять авианалет на заводы. Последнее время они не в новинку берлинцам.
Мюллер сел в машину, закрыл глаза. Итак, сегодня-завтра Воронцов перейдет линию фронта и начнется операция, задуманная Скорцени с одобрения Шелленберга. А потом, если «Путеец» не полный кретин, он примется выполнять его, папаши Мюллера, задание.
— Быстрее, — сказал он шоферу. — Я хочу спать.
  
Глава 11
 
В землянке пахло сырой землей, махоркой и еще чем-то кислым и въедливым, что невозможно было выветрить никакой вентиляцией. Воронцов сидел на табурете, привалившись спиной к бревенчатой стене.
Допрашивали его уже второй час. Сначала молодой лейтенант, потом пожилой капитан с сединой на висках. Оба в форме ВВС и оба задавали одни и те же вопросы, меняя только порядок. Откуда он прибыл? Кто его направил? С какой целью?
«Путеец» отвечал одно и то же, дескать, отстал от части, блуждал в лесах, искал своих. Наконец, капитан ушел, оставив его одного, не считая часового. Агент знал, что это такой метод — оставить допрашиваемого наедине со своими мыслями, чтобы успел осознать, что влип.
Воронцов понимал, что отпираться бесполезно, если первый допрашивающий сразу же назвал его немецкий псевдоним. Однако и выкладывать правду торопиться не следовало. Красные должны понимать, что имеют дело отнюдь не с рядовым шпионом.
Дверь открылась. Вошел человек, теперь в форме майора, тоже «летчик», только без фуражки. На вид лет сорок, лицо спокойное, даже будничное, но глаза у него были такие, что шпион невольно отвел взгляд. С этим отпираться бесполезно.
— Здравствуйте, Владимир Сергеевич, — сказал майор, садясь напротив. — Извините, что заставили ждать.
Воронцов усмехнулся. Вежливость — это тоже метод допроса. Даже в Гестапо умели быть вежливыми, если это отвечало интересам следствия. Предыдущие «летчики» тоже не повышали голоса, но этот майор, или кто он там на самом деле, разговаривал с ним, как с лучшим другом.
— Ничего, — откликнулся агент. — Я готов еще лет пятьдесят подождать…
— Чувство юмора это прекрасно, Воронцов, — перебил его майор. — Жаль, что времени у нас мало, а дел много. Итак, давайте уточним. Вы — Владимир Сергеевич Воронцов, родились в Казани в 1901 году, отец — полковник лейб-гвардии Семеновского полка, расстрелян в 1919-м за вооруженное выступление против советской власти. Мать — Варвара Николаевна, урожденная Григорьева. В 1920-м вы перебрались с нею через Константинополь в Париж, потом в Берлин. Там вы закончили инженерное училище, работали на заводе «Сименс». В тридцать девятом были завербованы германской разведкой. Позывной — «Путеец». Все верно?