Прости меня луна (СИ)

Пошептавшись при закрытых дверях, он послал того самого преданного человека в магическую лавку, которую уже года три как открыли в соседнем портовом городе, куда свозились диковины со всего света. Правда, и стоили они немало. Но для обнаружения истины любых денег не жалко.
В тот же день, как посыльный привез замечательное кольцо, которое по случаю стало помолвочным, Дак преподнес его Стефании. Невеста заметно расслабилась, уверенная, что теперь уж «увалень» от нее никуда не денется, и стала реже наведываться в его спальню. То голова болит, то тетушки дали срочное задание, то матушка просит почитать на ночь любовный роман. А он приготовился ждать.
Сердце пропускало удар, когда Дак представлял, что за спиной у Стефании стоит мужчина, который посмеивается над тем, как она ловко взяла в оборот наивного жениха.
Сделается ли ему больно, если его подозрения подтвердятся? Возможно. Согнет ли плечи печаль? Как без этого? Но ему будет о чем погрустить долгими зимними вечерами, сидя у камина и поглаживая кошку, которую он непременно заведет, как только особа с тремя собаками съедет.
— Проклятье! Я уже почти уверен, что она мне изменяет!
Граф Шовеллер почесал темечко карандашом. Он снова «размышлял» в своем кабинете.
Чашка с яо-куном с утра стояла на столе нетронутая.
«Вон, даже радужной пленкой по краям покрылась».
Жаль, что унесли горшок с молочаем, куда Дак сливал напиток с тех самых пор, как «очнулся». Колючему цветку яо-кун тоже не пришелся по душе — тот быстро скинул листья и нагим телом являл немой укор отравителю.
Поискав глазами, куда бы вылить содержимое, граф не нашел ничего лучшего, чем выплеснуть «зелье» за окно.
Взвыла одна из чудовищных собак Стефании. Другая, черная как вороново крыло, принялась вылизывать облитую напитком морду «потерпевшей», и через мгновение Дак наблюдал за спариванием животных.
«Собачья свадьба после яо-куна — вот и все доказательство, — хмыкнул он, поздравляя себя с неожиданно удачным экспериментом. — Теперь бы только дождаться возвращения Стефании и посмотреть на камешек».
Навряд ли она догадывалась, какой артефакт носила на пальце: если женщина изменяла дарителю кольца, то камень розовел. И чем чаще, тем сильнее. Не зря его называли «Стыдобушкой».
Еще за завтраком тетушки Стефании сообщили, что невеста выехала спозаранку по весьма неотложным делам. Но при этом ни одна из них врать не умела, а потому Дак потрудился выяснить у слуг, и тут же получил ответ, что невеста не подавала признаков жизни с тех самых пор, как удалилась в свои покои. Никак через окно выбралась?
Прошел день, потом второй. К закату близился третий, когда из города прибыл посыльный с сообщением, что невеста разрывает помолвку. В конверте, переданном Даку, лежало помолвочное кольцо, на котором ясно читался знак измены.
«Ну вот и закончилось мое маленькое приключение», — грустно улыбнулся Дак. А в это время уже подали карету для срочно отъезжающих тетушек короля. Шарло вытирала слезы кружевным платочком, а Карли хмурила брови. Леди Алель, даже отсюда было видно, скрежетала зубами и сжимала сухонькие кулачки. Расцеловываться неудавшиеся родственницы не стали.
— Опять обзываться начнет. Увалень, дурак, чурбан… — Дак потянулся всем телом, прежде чем вернуться к столу и засесть за бумаги. Легкая грусть — не повод отлынивать от работы. Управление замком требовало немалых денег и внимательности. — Надо бы матушке шубку новую прикупить, пусть порадуется.
Он облегченно выдохнул и порвал бумаги, на которых мелким почерком вдовствующей графини Алель был составлен список нарядов, которые ей потребуются для возвращения к королевскому двору.
— А завтра с дядькой Матеем схожу на рыбалку. Тихо, спокойно, без всякого бабского напряга. И к чему мне был этот двор? Чего я там не видел?
* * *
Луна ехала в одной из телег, череда которых тянулась по дороге, ведущей на ярмарку. Чем ближе было торжище, тем теснее становилось на накатанном тракте. Птичий гомон, визг кабанчиков, ругань не сумевших разъехаться, а то и заразительный смех после стыдной шутки, делающей пунцовой какую-нибудь молодуху, сливались в сплошной гул. Но этот шум не был раздражающим. Все люди, от мала до велика, пребывали в радостном ожидании. Кто-то предвкушал жирный барыш, а кто-то надеялся отовариться, не попав впросак.
 
Царевна уже и забыла, каково оказаться в бурлящей толпе, а потому жалась к сидящему рядом Лозе.
— А вдруг мы здесь увидим Лилию? Ну мало ли? — Саардис пытался расшевелить подругу, чувствуя и свою вину в том, что она робеет. Но разве же он желал, чтобы она сделалась сиделкой у того, кто не может оценить ее преданность? Разве хотел запереть в четырех стенах словно узницу?
А еще, дурак, не удержался и рассказал о своей неудачной «поездке» в Тонг-Зитт. Пришлось на ходу выдумывать полуправду-полуложь, что не застал Фаруха живым, но и это известие сильно расстроило Луну. Больше из-за того, что оборвалась едва намеченная нить, связывающая прошлое Змея со стариком, которого они оба толком и не знали. А что было бы, если бы Саардис не скрыл подробности о сотне погребенных под обломками башни? И о той маленькой спутнице Фаруха, которая наверняка погибла. Нет, не надо Тилле знать, что Зло не унялось, а продолжает творить страшные дела, пусть и на другом конце света. Ей и так несладко. Волнения и страхи не сделают ее жизнь счастливее.
— Ой, и правда! — оживилась Луна, вспомнив о купеческой дочери. Ярмарка собирала много разного люда, глядишь, и на самом деле прилетит нечаянная весть. — А вдруг и Змей там околачивается? Ведь не может быть, чтобы они нас не искали!
Царевна хоть и понимала, что за прошедшие годы ее друзья могли измениться до неузнаваемости, но все равно надеялась, что не ошибется и не пропустит мимо. «Рыжие-то не так часто встречаются!»
Лоза не стал огорчать Тиллю, у которой, наконец, загорелись глаза, что его и ее считают погибшими, а потому навряд ли пытаются отыскать. Пусть этот день в череде серых будней станет праздничным.
Она действительно вела себя как дикарка. То визжала от счастья, когда увидела колесо на шесте, к которому были навязаны радужные ленты, то потянула к прилавку, над которыми вились осы — это разноцветные звезды и петушки, сделанные из расплавленного сахара, манили живность своей сладостью, то упрашивала купить крикливую заморскую птичку, без конца повторяющую слово «дур-р-рак». Перебрала кучу бус, прежде чем примерила по клятвенному заверению продавца жемчуговые, которые так и остались на ее шее по настоянию Лозы, смеялась, вздыхала, принималась петь и вдруг замерла у лавки, за распахнутыми дверями которой виднелись огромные куклы, выряженные как барышни. Стояла столбом и не замечала, что мешает протолкнуться люду, желающему принарядиться.
— Хочешь вон то платье? — Лоза подвел ее к красному, к которому в придачу шли атласные туфельки и бархатный мешочек с золотым витым шнуром.
Ведь видел, что хочет и мысленно уже примеряет, но Тилля вдруг сникла. Даже посерела лицом.
— Нет, пошли отсюда.
— Я куплю, денег хватит, — задержал он ее за руку, но она лишь покачала головой.
— Давай лучше новую скатерку посмотрим. И вязанные носки для Ветра, — подняла виноватые глаза. Ведь знала, что Саардис будет злиться. — Мне кажется, ему зябко.
— Тилля, — Лоза старался быть сдержанным или хотя бы казаться таковым, — ему ни холодно, ни жарко. Тому, у кого не стучит сердце, все равно, держишь ты его за руку или вовсе не замечаешь. Вспомни воина в подземелье — часто его навещали? Может быть, его тоже умывали и расчесывали волосы? Пели колыбельные и старались согреть своим телом? Подумай, сколько поколений монахинь сменилось, прежде чем пришло его время? И пришло ли?
 
Луна подняла голову, и он осекся. Слезы висели на кончиках ее ресниц, она резко смахнула их ладонями. Сбежала по деревянным ступенькам и будто споткнулась на мостовой, замерла на месте.