Развод. У него была другая жизнь

Руки тряслись так сильно, что я с трудом попала ключом в замочную скважину. Дверь поддалась с тихим скрипом, впуская нас в квартиру, которую мы купили три года назад – просторную «трёшку» в новом доме. Тогда она казалась крепостью, началом новой счастливой главы нашей жизни, а теперь превратилась в декорацию – фальшивую, картонную, готовую рухнуть от малейшего дуновения ветра.
  
Мама дремала в своём кресле перед телевизором, где беззвучно двигались губы дикторов новостей. Я перевезла её к нам после инсульта, хотя её собственная однокомнатная квартира в старом районе так и осталась за ней – просто там она не могла справляться самостоятельно. Увидев нас, она приподняла голову:
– Вы чего так рано? А где Катюша?
– В школе, – мой голос прозвучал механически, будто из старого радиоприёмника. – Тебе нужно отдохнуть, – добавила я, касаясь её плеча. – Давай я помогу тебе лечь.
– Что-то случилось? – взгляд мамы скользнул по моему лицу, затем по напряжённой фигуре Андрея, застывшего в дверном проёме. В её глазах мелькнула тревога.
– Всё в порядке, – снова эта ложь. – Просто нам с Андреем нужно поговорить.
Уложив маму в комнате, я тихо прикрыла дверь и вернулась в гостиную. Андрей стоял у окна, напряжённый, с опущенными плечами. Солнечный свет безжалостно высвечивал каждую морщинку вокруг его глаз, каждую серебристую нить в его тёмных волосах – детали, которые раньше казались мне такими дорогими, знакомыми и родными.
– Вызвать такси для твоей мамы? – спросил он, не оборачиваясь. – Может, лучше ей побыть в своей квартире пару дней? Этот разговор…
– Нет, – я оборвала его резко. – Она никуда не поедет. Это наш общий дом, а она мой близкий человек. В отличие от тебя, она имеет полное право здесь находиться.
Он наконец повернулся ко мне. Его зрачки расширились, заполнив почти всю радужку, делая глаза почти чёрными. Таким я его не видела – загнанным, запутавшимся, со странной смесью вины и… облегчения? Да, именно облегчения, словно тяжкий груз наконец упал с его плеч.
– Оля, я…
– Полгода или больше? – слова вырвались из меня потоком чистого льда. – Я видела. Она уже на шестом месяце беременности, не меньше. И это не вчера началось, верно?
Он провёл рукой по лицу – жест усталости, который я тысячи раз наблюдала после его тяжёлых рабочих дней.
– Восемь месяцев, – подтвердил он тихо. – Алексею шестнадцать. Он сын Ирины от первого брака. А ребёнок… ему уже почти семь месяцев.
Ирина. Теперь у неё было имя. Не просто абстрактная «та женщина», а конкретный человек, с именем, с прошлым, с сыном от первого брака. Реальная, осязаемая. Внутри меня что-то оборвалось – последняя ниточка надежды, что всё это какое-то чудовищное недоразумение.
– Семь месяцев, – повторила я бесцветным голосом, вцепившись пальцами в спинку стула с такой силой, что побелели костяшки. – Значит, ты начал встречаться с ней… в августе? Когда мама только перенесла инсульт? Когда я ночевала в больнице, держа её за руку?
– Оля, пожалуйста…
– Не смей, – я выставила перед собой руку, словно щит. – Не смей просить меня о чём-то. Просто отвечай на вопросы. Я хочу знать всё. Каждую мелочь. Каждую ложь.
По моим щекам текли слёзы – горячие, обжигающие, но я не чувствовала их. Внутри меня бушевал ледяной шторм, заморозивший все прочие эмоции, кроме пронзительной, кристально чистой ярости.
Андрей тяжело опустился на диван – наш диван, купленный на первую премию, которую я получила в архитектурном бюро. Мы тогда целый месяц выбирали цвет, фактуру… Я отогнала непрошеные воспоминания.
– Да, всё началось тогда, – он говорил тихо, глядя в пол. – Мы с Ириной… мы столкнулись в кафе рядом с больницей. Я был там после посещения твоей мамы, а она – приезжала к подруге. Мы разговорились… всё вышло спонтанно.
Каждое слово вонзалось в меня, как раскалённая игла. Кафе у больницы. Я помнила его – маленькое, светлое, с запахом свежей выпечки. Я сама бывала там, когда выходила глотнуть воздуха после часов, проведённых в палате. Возможно, мы даже пересекались там с этой женщиной.
– Как банально, – я не узнавала свой голос – сухой, с металлическими нотками. – Случайная встреча, спонтанная связь. И восемь месяцев лжи?
– Я не собирался… – его голос прервался. – Это должно было остаться просто небольшим увлечением. Отдушиной. Но потом всё стало серьёзнее. Она забеременела.
Забеременела. Я обхватила себя руками, чувствуя, как новая волна боли накрывает с головой. Ребёнок. Ребёнок Андрея, которого выносила другая женщина. За время моей борьбы за жизнь мамы, моих бессонных ночей, бесед с Катей, которая тяжело переживала болезнь бабушки, он создал новую жизнь с другой.
– И ты решил остаться с ней, – это был не вопрос, а утверждение.
– Я не мог… Не мог просто уйти, когда она ждала ребёнка, – он наконец поднял глаза, и я увидела в них смесь вины и какого-то упрямства. – Но и здесь я тоже не мог… просто бросить всё. Вас. Тебя. Катю.
– Какая трогательная преданность, – сарказм в моих словах мог бы прожечь металл. – Ты не мог бросить ни одну из семей – так решил жить на две? Браво, Андрей. Просто браво.
– Ты отдалилась, – его слова упали, как камни в неподвижную воду. – После того, как заболела твоя мама, ты будто исчезла из нашей жизни. Всё время в больницах, в аптеках… Вечно усталая, измотанная. Я словно перестал для тебя существовать.
Я задохнулась от возмущения. От несправедливости. От цинизма его обвинений.
– Моя мама чуть не умерла, – процедила я сквозь зубы. – Она перенесла инсульт. А ты… ты жалуешься, что я уделяла ей внимание? Что я заботилась о женщине, которая вырастила меня? Это твоё оправдание?
– Это не оправдание, – он поднял глаза. – Это объяснение. Ты спросила – я отвечаю. Да, твоя мать нуждалась в помощи. Но ты погрузилась в эту заботу с головой. Перестала быть собой. Потеряла себя как женщина, как профессионал, как личность. Осталась только дочь и мать. Жены не стало.
Каждое его слово било наотмашь, оставляя невидимые синяки на сердце. Значит, и моя работа, которую я временно принесла в жертву ради семьи, тоже была проблемой? Значит, моя забота о матери – повод для измены?
– И для этого нужно было заводить вторую семью? – мой голос опустился до шёпота. – Нельзя было просто… поговорить со мной? Сказать, что тебе тяжело? Что ты чувствуешь себя обделённым вниманием?
Он молчал, избегая моего взгляда. И в этом молчании я прочитала ответ, который был страшнее любых слов: дело не в маме, не в моей усталости, не в отсутствии внимания. Просто он встретил другую. Просто влюбился. Просто решил начать новую жизнь. Только не нашёл в себе мужества оборвать старую.
– Оля, я не хотел, чтобы ты узнала… так, – наконец произнёс он. – Я собирался поговорить с тобой, когда твоей маме станет лучше. Я не хотел добавлять тебе проблем.
Я рассмеялась – сухим, колючим смехом, который больше походил на кашель.
– Как благородно, – холод в моём голосе мог бы заморозить океан. – Ты изменял мне, заводил вторую семью, но не хотел расстраивать. Какая трогательная забота…
В дверь позвонили – резко, требовательно. Мы оба вздрогнули, застигнутые врасплох этим вторжением из внешнего мира. Андрей поднялся, но я опередила его, рванувшись к двери, словно ища спасения от этого невыносимого разговора.
На пороге стояла она – та самая женщина. Ирина. Волосы забраны в аккуратный пучок, светлый тренч слегка распахнут, обнажая отчётливо округлившийся живот. Рядом с ней – Алексей, долговязый, напряжённый, с вызовом во взгляде.
– Вы, должно быть, Ольга, – голос Ирины звучал неожиданно мягко, почти сочувственно. – Мне жаль, что всё вышло именно так. Я думала, Андрей уже поговорил с вами.
  
Меня затопила новая волна ярости, такая сильная, что потемнело в глазах. Эта женщина, эта… разрушительница стояла на пороге моего дома и выражала сожаление. Сожаление!
– Убирайтесь, – я вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть. – Немедленно.
– Мама, – голос Алексея прозвучал нервно, с подростковым надломом. – Пошли отсюда.