Оттепель. Инеем души твоей коснусь
— Откуда взялась эта сволочь?
— А я тебе, Феденька, всегда говорила, что мне этот Виктор не нравится!
— Да я не о Викторе, я о Рокотиче! Скотина продажная!
Жена захлопала ресницами:
— Ну, тут все написано, Феденька! Что ты?
— Иди, Надя, спать, я попозже приду.
Недоумевая и огорчаясь, Надя Кривицкая уплыла в спальню, а Федор Андреич схватил трубку и набрал Пронина.
— Не спишь, Семен Васильевич? — приглушенно спросил он.
— Заснешь тут! — так же приглушенно ответил Пронин. — Все настроение насмарку!
— Что будем с Виктором делать? Лучший оператор на студии!
— А вот об этом, — с нажимом сказал Пронин, — мы с тобой завтра утром поговорим. Не по телефону.
Утренний разговор был коротким.
— Он уже уволился, твой Хрусталев. Он у нас больше не работает. И правильно сделал.
— А дальше-то что? — угрюмо спросил Кривицкий.
— Мне тут с Одесской киностудии звонили. Спрашивали, какой он оператор. Я сказал, что оператор он первоклассный. А остальное, сам понимаешь, мы обсуждать не стали. Так что пусть едет в Одессу. Для всех это выход.
Поезд Москва — Одесса отходил с четвертой платформы. На Киевском вокзале было, как всегда, не протолкнуться, но легкий, прозрачный снег, внезапно слетевший с высокого неба, украсил собою и эту суету, и бестолково бегущих, толкающих друг друга, огрызающихся друг на друга людей, и груды наваленных на тележки чемоданов, и пропотевшие спины носильщиков, и обреченно готовые к длинной дороге вагоны, за грязными окошками которых мелькали руки, головы, плечи, воротники и шляпы. Хрусталев стоял на подножке своего десятого вагона и курил. Толстая веселая проводница с флажком в обветренной руке подмигнула ему:
— Поедем сейчас с ветерком! Не грусти! Небось ждешь кого?
— Да нет. Уже попрощался со всеми. Давно.
Вчера вечером позвонил Федор и пожелал счастливого пути. Предложил денег:
— Мало ли какие будут расходы на первых порах…
Он поблагодарил и отказался.
— Скоро увидимся, — сказал Кривицкий. — Не беспокойся за Ингу с Аськой. Ты знаешь: всегда, чем могу…
Инга тоже позвонила.
— Аська тебе «Наполеон» испекла. Сейчас привезет, уже уехала. Ты ее подбодри, если можно. А то она ходит сама не своя.
Аська приехала с коробкой из-под куклы, в которой лежал кусками нарезанный «Наполеон».
— Я тебя заберу к себе на весенние каникулы, — сказал Хрусталев. — Будем с тобой гулять вдоль моря. Тебе понравится.
Она закусила губу и посмотрела на него исподлобья заплаканными глазами.
— Можно я тебя завтра провожу на вокзале? — спросила она.
— Не нужно. Вокзал — это шумное, глупое место. Тебя затолкают.
Сейчас он курил и смотрел, как прозрачный снег становится гуще, словно пытается скрыть от него знакомые очертания родного города, который он покидал навсегда. И вдруг в этом снеге он увидел знакомую грациозную фигурку, уже располневшую от беременности, и сердце его дико застучало. Марьяна торопилась к его поезду под руку с Александром Пичугиным, который нес в другой руке небольшой чемодан. Они поравнялись с Хрусталевым и оба замерли.
— Кто из нас уезжает? — насмешливо спросил Хрусталев, боясь, что они услышат, как сильно стучит его сердце.
— Я, — смущенно, но твердо ответил Пичугин. — Меня ваш друг Петр, с которым я у вас тогда познакомился, приглашает к себе художником по костюмам.
— А как же невеста? — спросил Хрусталев и сразу же пожалел о своем вопросе.
Пичугин покраснел и, не отвечая, поставил ногу на подножку. Проводница проштамповала его билет.
— Подожди меня здесь, мартышка, — сказал он сестре. — Я чемодан поставлю и сразу вернусь. У нас еще десять минут.
Хрусталев спрыгнул на платформу и башмаком погасил окурок. Она стояла совсем близко от него и смотрела на него своими ясными, полными слез глазами.
— Ну, видишь, как все получилось, — сказал он негромко.
— Да, вижу, — ответила она.
Тогда он наклонился и поцеловал ее.
— Поедем со мной.
— Я замужем, Витя.
Он не мог смотреть на то, как дрожат ее губы. Она повторила:
— Ты слышишь? Я замужем.
Повернулась и, так и не дождавшись Пичугина, быстро пошла к выходу из этого огромного, забеленного снегом вокзала. Он смотрел, как она идет, не оглядываясь, уходит от него и уносит в своем теле их ребенка, торопится, как будто боится, что не справится с собой, вернется или вдруг закричит громко, на весь вокзал, от той же самой боли, которую чувствовал сейчас и он и от которой ему тоже хотелось кричать.
Проводница взмахнула флажком. Поезд медленно и словно неохотно тронулся и начал дробно постукивать колесами. Проводница поднесла к уху транзистор.
— Люблю я эту песню! — сказала она. — Погромче сейчас сделаю. Ты, парень, послушай!
Мягкий и, как показалось Хрусталеву, знакомый женский голос запел с чуть заметным грузинским акцентом:
Не уезжай, ты мои голубчик!Печально жить мне без тебя.Дай на прощанье обещанье,Что не забудешь ты меня…~~~
«Москва, 1961 год, где-то за кадром летит в космос Гагарин и нацеливаются на Москву американские ракеты в Турции, но героям не до того. Они снимают кино».
«Вообще поколение шестидесятников до сих пор во многом таинственно, загадочно… В этой оттепели водились не только ангелы, но и черти».
