Профессор (ЛП)

— На случай, если ты не заметил, я кончила.
— Дважды, милая, не думай, что я не заметил, как я мог пропустить, когда ты сжималась вокруг моего члена или когда выливала своё жидкое возбуждение мне на язык?
Дрожь пробегает по моему телу, свежему и чувствительному после оргазма.
— Так что не переживай о том, как именно ты это сделал.
Тёмные глаза его вспыхивают необузданным предвкушением, и он медленно приближается ко мне.
  
— О, я переживаю.
— Я в полном порядке, — шепчу я, откидываясь на подушки.
— Порядок — это недостаточно хорошо, — произносит он низким, обволакивающим голосом, и я чувствую себя добычей, ведь постель — это открытая поляна без кустов, без стволов, без какого-либо укрытия. — Не для этой сладкой драгоценной чистоты, не для невинной маленькой овечки, тебе нужно больше, чем просто порядок.
Волна восторга пробегает сквозь меня, смешиваясь с новым, нарастающим желанием, и это шокирует — дожить до двадцати лет и только теперь узнать, каково настоящее, всепоглощающее возбуждение, то, что я чувствовала, глядя на поп-звезду или влюбляясь в одноклассника, было ничем по сравнению с этим, словно раскалённая лава течёт по моим венам.
Он снимает ремень, и кожа скользит через металлические петли с мягким, угрожающим шуршанием — звуком, который отдаётся у меня в костях.
— Может, я бы взял тебя полегче, — бормочет он, проводя двумя пальцами по внутренней поверхности моих бёдер и поднимая мурашки. — Переживание из тех старомодных времён, с цветами и нежностями, но тебе это не нужно, да? Ты можешь взять всё, что я дам, и даже больше.
Я остро ощущаю свою наготу, свою полную открытость перед ним, как грудь поднимается и опускается в преувеличенном, неровном ритме, и теперь я наконец понимаю флирт — не как наигранную манеру, а как естественную, животную реакцию тела: учащённое дыхание, горящая кожа, невероятная лёгкость в конечностях.
И я не знаю, почему мне хочется дразнить его, подначивать, но есть странное, греющее тепло в осознании того, что я могу, мы чужие друг другу, но у нас есть этот момент, этот пузырь вне времени и реальности.
— Ты собираешься дать мне этот ремень? — спрашиваю я, бросая взгляд на кожаную полосу в его руке.
Он берёт мои запястья своими большими, тёплыми ладонями и поднимает их над моей головой, прижимая к шелковистой ткани изголовья.
— В каком-то смысле.
— Так ты обращаешься с девственницей? — дышу я, и глаза его темнеют, наполняясь такой интенсивностью, что мне становится трудно дышать.
— Так я фантазировал об этом.
И в этом есть своя сила — быть чьей-то фантазией, воплощением тайного желания, я поворачиваю запястья в его захвате, пробуя саму идею ограничения, пробуя её на вкус одним лишь воздухом между моей кожей и его пальцами.
— Ты не сделаешь мне больно?
— Нет, — говорит он твёрдо, потом поправляется, и в его голосе звучит оттенок чего-то дикого и непокорного. — Не по-настоящему, хотя, думаю, тебе немного нравится эта мысль.
Какой странный, сюрреалистичный вечер, словно меня здесь нет по-настоящему, а есть только сон обо мне — фантазийная, идеализированная версия Энн Хилл, которой не придётся завтра смотреть ему в глаза за завтраком.
— Да, — шепчу я, и он хмурится, его брови сдвигаются.
— Что?
— Да, сэр, — повторяю я чётче, и его возбуждение становится очевидным даже сквозь ткань дорогих брюк, но это не выглядит глупо или вульгарно, он совершенно не стесняется этой выпуклости, сосредоточен только на том, чтобы надёжно зафиксировать мои запястья над головой с помощью ремня.
Кожа ремня плотно, но не больно обхватывает мою кожу, словно была создана специально для этой цели, для меня.
— Прекрасно, — бормочет он, проводя тупыми, тёплыми кончиками пальцев по внутренней стороне моей руки, по холмам груди, по ложбинке живота, пока я не втягиваю воздух от внезапного, острого удовольствия. — Хочу повесить тебя на стену, поставить на белый квадратный пьедестал в самом центре музея, под софиты.
— Как статую? Ты придаёшь новое значение объективации, — говорю я, и он в ответ вводит два пальца внутрь меня — немой, влажный укор, от которого я вздрагиваю.
— Как статую, полную силы сквозь вечность, восхищаемую историей, становящуюся только прекраснее с возрастом, желанную, за которую дерутся, которую покупают мужчины, безумные в своей погоне и в своём обладании.
И слова приходят ко мне сами, всплывая из глубин памяти, заученные когда-то наизусть просто потому, что они были слишком красивы, чтобы их забыть.
— Блаженство в доказательстве, — произношу я тихо, и он медленно, очень медленно замирает, полностью останавливается, его рука зависает на моём бедре, а взгляд приковывается к моему лицу.
— Шекспир, — шепчет он, и в его голосе звучит нечто большее, чем просто узнавание. — Ты знаешь.
У меня всегда была хорошая, почти цепкая память на слова, не фотографическая, но если я что-то прочитала — особенно если это что-то тронуло меня — я часто могу вспомнить это позже дословно, иногда даже вижу мысленным взором: шрифт, место на странице, залом уголка.
Так я помню его сонет об опасностях похоти, номер сто двадцать девять.
Я никогда не понимала желание как что-то опасное — до этой ночи, когда оно захватывает тело целиком, заставляет разум замолчать, и он описывает похоть самыми тёмными словами: «дикая, крайняя, грубая, жестокая», и это именно то, что ты имел в виду под своими играми, да?
На красивом, выразительном лице Уилла мелькает целая гамма эмоций: удивление, живой интерес и, наконец, глубокое, душевное изумление, смешанное с тем же узнаванием, что прозвучало в его голосе.
— Кто ты, чёрт возьми? — выдыхает он, и я улыбаюсь, чувствуя внезапную власть.
— Я же сказала, — шепчу я, приподнимаясь на локтях. — Никто.
— Никто, — повторяет он, и углы его красивого рта становятся жёсткими, когда он сбрасывает брюки и устраивается между моих раздвинутых ног, его вес прижимает меня к матрасу. — Никто не заставил бы меня так чертовски встать, что я мог бы окаменеть, никто не заставил бы забыть всё — цель, долг, осторожность, никто не стал бы цитировать Шекспира, пока я твёрдый как камень от одного только вида её.
Я тяну и тяну ремень на запястьях — не потому что хочу освободиться, а потому что хочу почувствовать это сопротивление, это доказательство, понимаешь? Доказательство, что я в безопасности даже в этой дикости, что меня держат.
— Он был прав? Об опасностях похоти? — спрашиваю я, и его большой палец проводит по моему клитору, заставляя меня вздрогнуть и выгнуться.
— Вот я здесь, — говорит он, и его голос звучит хрипло и честно, — трахаю девственницу второй раз за считаные минуты, не думая о её возможной боли, о её чувствительности, беру её потому что могу, потому что заплатил за это право, и потому что она в этом адском городе достаточно отчаянна, чтобы нуждаться в этом.
Потом он входит в меня, медленно, но неумолимо, и я ахаю от этого вторжения, от резкого, глубокого укуса боли — напоминания, что я всё ещё новенькая в этом, что моё тело только учится, — и понимаю: он прав, девственность — это не только гимен или неопытность, это само тело, принимающее вторжение, которого никогда раньше не было, это захват, разграбление, это капитуляция — и я сдаюсь снова и снова под ним, руки над головой, ноги широко разведены, глядя в его яростное, прекрасное лицо, в эти тёмные глаза, которые видят меня насквозь.
Он кончает первым — с низким, животным рёвом, и именно этот звук, это признание его потери контроля толкает меня за грань, в сверкающую бездну.
  
Освобождение в звуковой форме, рокот в его груди, который я чувствую всем телом, я никогда не забуду, как он выглядел в тот самый момент — как виньетка, моментальный снимок, когда весь мир сузился до этой комнаты, этого тела, этого оргазма, сжимающего моё тело изнутри, сквозь прищуренные веки я видела только мускулистое напряжение его плеча и тёмные волосы, обрамляющие кусочек белого потолка, ни лица, ни члена, ничего необыкновенного в этой линии — и всё же это был самый интимный, самый частный вид, который мало кто когда-либо увидит в нём.