Профессор (ЛП)

— Они уже трахали тебя глазами, когда я тебя подобрал.
Неужели? Я не успеваю осмыслить — он продолжает.
— Кружили, как стая волков вокруг одинокой, потерявшейся лани.
— Никто… — выдыхаю я. — Никто на меня не смотрел.
— Все хотели это красивое маленькое тело. Такое пухлое и сладкое. Такое готовое, чтобы его укусили.
— Это не я, — говорю я, задыхаясь, пока он теребит другой сосок. Не я. Это кошачьи глаза. Платье. Обстановка. Никто не хочет обычную Энн Хилл. Ничего особенного.
  
— Почти дрожишь от нервов. От страха, — произносит он почти рыча. — Знаешь, как опасно показывать такое мужчине вроде меня? Как сильно мне это нравится?
Опасно. Его рука на моей шее. Это ведь рискованно? Особенно с мужчиной, которого я видела впервые сегодня вечером. С мужчиной, чьё настоящее имя я, возможно, так и не узнаю. Уилл ли он на самом деле? Опасно — и всё же в его хватке я чувствую себя в безопасности. Потому что эта рука на шее прижимает меня, метит как его, потому что он забрал меня раньше, чем любой другой взрослый мужчина успел.
— Да, сэр, — шепчу я.
В его глазах вспыхивает чувственная молния.
— Ах, ты только что запечатала свою судьбу на эту ночь, милая девочка.
Дрожь пробегает по спине.
— Звучит зловеще.
Он прижимается лбом к моему. Рука, что была на шее, скользит назад, обхватывает затылок — теперь нежно, словно я нечто драгоценное. Это уже не так сексуально, зато куда интимнее.
Мы дышим одним воздухом.
Настраиваемся друг на друга через дыхание — и это точнее любых слов.
— Я должен был бы посадить тебя в такси и отправить домой, — бормочет он.
— Не надо, — отвечаю я, потому что мне нужны эти тысяча долларов. Хотя, если быть честной, это не вся причина. Я хочу узнать, каково это — быть с мужчиной, который умеет заставить тело петь. Мелодия, которую я никогда не слышала.
Остаться с ним — значит узнать больше о себе.
— Не могу, — признаётся он хрипло. — Я эгоист.
— Если бы ты был эгоистом, ты бы не согласился на тысячу.
Грубый смешок.
— Деньги — ничто по сравнению с тем, что ты мне отдаёшь. Твоё тело. Близость. Доверие. Сегодня ты заработаешь каждый чёртов цент.
Ещё одна дрожь — но я поднимаю подбородок, упрямо.
— Потому что заставишь меня плакать?
— Потому что я чертовски зол.
Впервые я ощущаю настоящий страх. Тот самый, первобытный, передающийся из чрева в чрево, врождённое знание каждой женщины о том, что может случиться с ней, когда она остаётся наедине с мужчиной в запертой комнате.
  
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
 
Высшее образование
У меня были подруги, которые заклеивали стены плакатами бой-бэндов — поп-звёздами с острыми подбородками и взъерошенными чёлками наверху. Я могу восхищаться ими абстрактно. Они приятны глазу так же, как цветок. А этот мужчина — с квадратной челюстью, жёсткими, высеченными чертами лица? С тёмными глазами, в которых вспыхивает молния? Он не принадлежит чему-то статичному, как плакат. Он — лишь плод моего воображения: глаза закрыты, руки между ног под одеялом. Я бы испугалась его сильнее, если бы не была так заворожена этой злостью — злостью, которую я никогда не позволяла себе чувствовать. Хорошие девочки должны быть тихими, прилежными, добрыми… и никогда, ни за что — злыми. Я загнала её так глубоко, что почти забыла о её существовании — до тех пор, пока не услышала ответный зов на его гнев.
— На кого ты злишься? — спрашиваю я, задыхаясь.
Он притягивает меня ближе, ладонь широко лежит на пояснице, прижимая наши тела вплотную. Его губы — в сантиметре от моих.
— На себя. За то, что позволил затащить себя обратно в этот проклятый город, где приходится притворяться, будто всё в порядке, будто я не хожу по минному полю.
Тэнглвуд — огромный городской центр с музеями мирового уровня, лучшими врачами и университетами. Всё лучшее, что может предложить человечество. И в то же время — преступность, нищета, отчаяние. Всё худшее. Куда в этой картине вписывается мужчина в дорогом костюме с виски за триста долларов за бокал?
Как вообще можно заставить такого богатого и уверенного в себе человека делать что-то против воли?
Он тянет вырез платья вниз, обнажая мою грудь. Соски тёмные, набухшие — он проводит по ним большим пальцем, пока из меня не вырывается голодный вздох.
Он отстраняется — в глазах мелькает что-то почти зловещее.
— И я вымещу это на твоём вкусном маленьком теле. Заставлю извиваться, корчиться, буду слушать твои всхлипы, как колыбельную перед сном.
Эти слова не должны меня заводить. Не должны.
Он запускает руку в мои волосы — свежемытые, высушенные феном, выпрямленные, уложенные. И делает из них хаос, сжимая в кулак. Это не небрежность. Это намеренно. Медленно, очень медленно он оттягивает мою голову назад — и внутри меня что-то сжимается. Белый жар возбуждения. Какая-то древняя часть меня хочет, чтобы сильный самец затащил её в пещеру за волосы. Я ахаю от смеси боли и наслаждения.
Он издаёт низкий смех.
— Тебе нравится, когда с тобой грубо обращаются.
Я дрожу.
— Удобно, — продолжает он почти небрежно. Сжимает кулак, отпускает, тянет меня в сторону — просто чтобы показать, что может. — Потому что именно это я и собираюсь с тобой делать.
Я становлюсь жидкой. Это не осознанное решение. Я превращаюсь в текучую субстанцию.
Он двигает мной, как куклой, как игрушкой.
Он тащит меня — другого слова нет — к дальней стене, той, что выходит на город. Не быстро, а невыносимо медленно. У меня есть время сопротивляться, но я обмякла, глаза почти закатываются, я превратилась в ртуть в его властном пламени.
Мои ладони ложатся на резной подоконник, но вместо того чтобы прижать меня спиной к стене, как раньше, он разворачивает меня лицом к открытому окну. Вверху — тонкая штора, которую можно опустить для приватности. Она поднята. Я обнажена перед всем городом.
Открыта.
Стыд обрушивается на меня — с крошечной примесью гордости.
Этот мужчина выбрал меня. Он выставляет меня напоказ.
В богатой Крессиде нет небоскрёбов, как в центре Тэнглвуда, так что вряд ли кто-то увидит меня на третьем этаже. Может, прохожие в вечерних нарядах поднимут голову? Может, кто-то в угловом ресторане, потягивая вино, смотрит на обнажённое тело?
Он обхватывает меня сзади, ладонями обнимает грудь — словно предлагает невидимому зрителю. Щиплет соски, заставляя их торчать в сторону окна.
— Идеальная, — бормочет он, голос вибрирует у моей шеи. Он лижет меня там. Кусает. Проводит зубами по краю, пока я не стону. — Я буду видеть их во сне, мечтать о твоей груди, просыпаться посреди ночи с текущим ртом, чтобы попробовать их на вкус.
Обе его руки скользят вниз. Поднимают слишком короткий подол платья, собирая его на бёдрах. Штора опущена недостаточно низко — кто-то может увидеть. Если не детали, то хотя бы вспышки обнажённых ног, широко разведённых.
Они поймут, что я стою раскинув ноги, выполняю приказы, отдаюсь мужчине. Богатому мужчине, который может заказать виски за триста долларов бокал для женщины, которую только что встретил. По сути — проститутке. Кому-то, кого он оплачивает почасово.
Я буду видеть их во сне.
Мы никогда больше не увидимся после этой ночи.
В этом стыд.
И свобода.
Он опускается на колени позади меня, гладит ягодицы. Короткий, резкий шлепок твёрдой ладонью по горячей коже — я подпрыгиваю с криком. От этого движения я отталкиваюсь назад — и его рот встречает меня самым интимным поцелуем. Я ахаю. Он тихо смеётся из темноты.
— Ты пытаешься свести меня с ума.
  
— Как? Я? Нет.
Я бормочу почти бессвязно, но он понимает.
— Да, ты, красавица. Ты сводишь меня с ума этой попкой. Этой киской. Этим звуком шока — будто тебе никогда не делали кунилингус.
— Нет, — стону я, пока он ласкает меня лёгкими, перьевыми касаниями у входа. Два пальца скользят вперёд сквозь влагу к клитору, трут его, трут, создавая трение, жар и душураздирающий оргазм. Он тянет моё тело в глубоких, рвущих волнах.