Профессор (ЛП)

— Пожалуйста, мисс Хилл, — он мягко прервал меня, и в его глазах мелькнула искорка чего-то похожего на веселье. — Позвольте мне сначала объяснить, зачем я вас вызвал. Но позже, пожалуйста, пришлите мне эту работу по электронной почте. Звучит действительно интересно. Я бы с удовольствием ознакомился.
Я пристыженно откинулась на спинку стула. — Конечно, сэр.
Он откинулся в своём высоком кожаном кресле, сложив пальцы перед собой. — Что вы знаете о Шекспировском обществе?
  
У меня мгновенно перехватило горло. О, боже. Меня исключат за то, что я была на той вечеринке. И участвовала в той самой оргии. Вернее, наблюдала за ней. А потом...
— Я... кое-что слышала о нём, — сказала я осторожно. — По слухам.
— А о «Tanglewood tea»?
Мои щёки вспыхнули. Трудно было представить такого солидного, серьёзного человека, как декан Моррис, читающим светскую хронику, но, конечно, в университете об этом знали. Вся информация была в открытом доступе. — Да, — с трудом выдавила я.
— И правда в том, что я... я была на той вечеринке, — призналась я, решив, что честность сейчас — лучшая тактика.
— Я знаю, — спокойно сказал он.
Мои глаза расширились. — Правда?
— Не волнуйся. Сам факт посещения вечеринки не является нарушением условий твоей стипендии. Даже если вечеринка проходила на территории кампуса без официального разрешения. Мы не требуем от тебя отчёта о каждом шаге студенческих обществ.
Облегчение, острое и сладкое, хлынуло на меня. — О, слава богу.
Он смотрел на меня с лёгким, изучающим любопытством. — Если ты думала, что из-за этого могут быть проблемы, зачем сразу призналась?
Я не была уверена. Возможно, дело было в его манере держаться — властной, прямой, не терпящей возражений. Я легко могла представить, как он командует отрядом закалённых в боях солдат. — Наверное, я просто считаю, что честность — лучшая политика. Хотя понимаю, что это может звучать наивно.
— Вовсе нет, — возразил он. — Это говорит о твоей порядочности. О внутреннем стержне.
— И если у меня будут неприятности из-за того, что я сделала, значит, я это заслужила, — добавила я тихо.
— Гм, — он слегка нахмурился. — Мир, к сожалению, не всегда столь справедлив. Но в данном конкретном случае тебе не о чем беспокоиться. Университет не может потворствовать несанкционированным вечеринкам на своей территории, особенно тем, на которых употребляют запрещённые вещества и ведут азартные игры. Но этим занимается наш отдел безопасности. Они в курсе ситуации и уже работают над ужесточением мер.
— Это... хорошо, — пробормотала я, не зная, что ещё сказать.
— С теми, кто организовал вечеринку или активно помогал в её проведении, будут разбираться строго. Очень строго.
Включало ли это профессора Стратфорда? Скорее всего. Даже если бы они могли закрыть глаза на студента, я не могла представить, чтобы администрация проигнорировала участие члена факультета. Зачем он пошёл на такой риск? Зачем он вообще пошёл туда? Зачем он пошёл на риск, занимаясь со мной сексом?
— Понятно, — сказала я, хотя это признание лишь сильнее запутало меня.
Он кивнул, и его лицо стало серьёзным, почти суровым. — Это может показаться жёстким, но речь идёт о безопасности студентов. В первую очередь.
— Я… я не хочу, чтобы кто-то пострадал, — искренне сказала я.
— Хорошо. Тогда ты поймёшь, почему я должен обратиться к тебе с этой просьбой... Нам нужен кто-то изнутри. Студент, который сможет влиться в их круг. Кто-то, кто выяснит их дальнейшие планы, чтобы мы могли их предотвратить.
У меня снова перехватило дыхание. Чёрт. Чёрт возьми.
На его лице читалось понимание моей реакции. — Я ценю твою преданность этому обществу или, скорее, идеям, которые, как тебе кажется, оно олицетворяет. Я не прошу об этом легкомысленно. Полагаю, ты слышала о том, как это общество формировалось изначально.
Я сглотнула комок в горле. — Немного.
— Сам по себе избыток наркотиков и алкоголя был бы рискованным предприятием, но в этом обществе есть нечто большее. Глубокая, почти фанатичная любовь к драматизму, которая оборачивается вполне реальной опасностью. За годы его существования было не мало травм. Именно поэтому их в итоге и закрыли.
— Какие… травмы? — мой голос прозвучал шёпотом.
— Передозировки, которые не всегда вовремя выявляли из-за атмосферы секретности и страха огласки. Была знаменитая драка на настоящих мечах — полагаю, в интересах исторической достоверности. Однако позже они перешли на огнестрельное оружие. В то время администрация уже подозревала, что в обществе назревает внутренний конфликт, но не осознавала всей серьёзности ситуации, пока один из студентов не попал в отделение неотложной помощи с огнестрельным ранением. Они были вынуждены сообщить об этом в полицию, и та вышла на след основателей.
О, боже.
— Были и драки, и падения с высоты во время каких-то их «перформансов», — продолжал он, и его голос стал ещё твёрже. — А один случай так и остался нераскрытым: студента нашли полумёртвым в главном фонтане во внутреннем дворе. Он пропал за неделю до этого. Те, кто мог что-то знать, отказались говорить. До сих пор.
Страх в моей груди начал кристаллизоваться, превращаясь в холодную, твёрдую решимость. Вечеринка в подполье сама по себе была рискованным мероприятием. Как он и сказал, всегда был шанс передозировки или несчастного случая. Но то, что он описывал, было другим уровнем. Оружие? Насилие? Похищения?
— Чем я могу помочь? — спросила я, стараясь сохранить хладнокровие. — Я же не состою в обществе. Меня просто пригласили на одну вечеринку.
— Тот факт, что тебя пригласили, — уже хороший знак. Это значит, что ты у них на радаре. Но они не принимают в свои ряды кого попало. Они не афишируют свои планы по вполне понятным причинам. Секретность — часть их мифа, их привлекательности. Нам нужно выяснить, кто именно возродил это общество сейчас, и каковы их истинные намерения.
Я нахмурилась, чувствуя, как свинцовая тяжесть опускается в живот. — Я хочу помочь. И я понимаю серьёзность ситуации. Но, как я уже сказала, я не очень хорошая лжец. Я умею хранить секреты — это побочный эффект моего... воспитания. Даже когда часть меня осуждала саму себя за «изнеженность» — так мама называла моё отвращение к плесени в душе или к тараканам на кухне — и даже когда часть меня считала, что заслуживаю оплеухи от отца, я понимала, что не могу никому об этом рассказать. То, что было нормой в моём доме, для внешнего мира было бы немыслимым ужасом. Поэтому я научилась держать язык за зубами. Это стало второй натурой. Но это не то же самое, что активно лгать, выдумывать истории. Я никогда не притворялась, что у меня было идиллическое детство.
— Мы думаем, что твоя искренность, твоё настоящее увлечение предметом, сделают тебя менее подозрительной для них. Ты не будешь выглядеть как шпион.
«Искренность» — это, наверное, вежливый способ сказать «неловкий, социально неловкий изгой». — Я не могу просто подойти и спросить: «Эй, кто здесь главный?». Я даже не уверена, что меня снова пригласят.
— Думаю, пригласят, — сказал декан уверенно. — Ты подаёшь большие надежды как умная, перспективная студентка, и особенно хорошо разбираешься в Шекспире. Им нравится думать о себе как о меритократическом обществе, почти как о подпольном академическом аналитическом центре при университете. Ты идеально вписываешься в этот образ.
У меня в желудке похолодело. Откуда ему знать, насколько хорошо я разбираюсь в Шекспире? Если только информация не из моих занятий. Если только не из класса профессора Стратфорда.
  
Что он делал на той вечеринке? Получил ли он анонимное приглашение через друзей, как и я? Или он был частью этого общества? В конце концов, его возрождение совпало по времени с его появлением в Тэнглвуде. С другой стороны, он неоднократно давал понять, что не хочет здесь оставаться. Зачем ему возрождать общество в месте, откуда он стремится уехать?