Профессор (ЛП)

На меня накатывала волна наслаждения, огромная и неотвратимая, как тень от цунами. Я вот-вот должна была утонуть в этом океане. — Пожалуйста, — умоляю я, не в силах остановить этот поток слов. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, дай мне кончить, сэр.
Последнее слово срывается с моих губ само собой, прорываясь из глубин памяти. Оно было из той ночи. Из того гостиничного номера. Словно я снова стала той девушкой, которая позволяет обращаться с собой как с вещью, которая находит своё место лишь в подчинении. Так же можно сказать и о людях, облечённых властью, о профессорах. Я могла бы спастись, могла бы вырваться, если бы он не засунул эти два пальца обратно в меня, найдя ту самую точку, от которой моя голова запрокидывается назад, а рот открывается в беззвучном, долгом крике. Он впивается зубами в плоть моей ягодицы, в то же самое место, которое всё ещё горело от его пощёчины. И от этого острого, сладкого намёка на боль я проваливаюсь в бездну оргазма, который кажется бесконечным.
  
— Профессор Стратфорд! — кричу я, испытывая снова и снова эти почти невыносимые спазмы наслаждения. Мне нужно, чтобы это прекратилось, но в то же время я отчаянно хочу, чтобы это длилось вечно. — Пожалуйста. Уилл.
Волны удовольствия накатывали одна за другой, казалось, целую вечность. Я могла бы лежать на этом столе часами, днями, полностью опустошённая и счастливая. Он осторожно, почти нежно переворачивает меня на спину, и я лежу, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Его руки гладят моё тело — интимно, но уже не сексуально, а успокаивающе, ласково. Когда я наконец открываю глаза, в паутине моих ресниц поблёскивают блёстки, а маска съехала набок, почти обнажив лицо.
— О Боже, — шепчу я, когда до меня наконец доходит весь ужас и сюрреалистичность ситуации: я лежу полностью голая посреди университетской аудитории. И тут же я понимаю, что у него всё ещё стоит. Оргазма у него не было. — Тебе нужно… что-нибудь. Я должна… как-то…
— Ты была так хороша, — бормочет он, проводя ладонью долгим, плавным движением от основания моей шеи через ложбинку между грудей к самому пупку. — Ты была такой послушной, такой отзывчивой девочкой.
Даже будучи измученной и полностью удовлетворённой, моя киска судорожно сжималась от его слов, от этого тона.
— Профессор…
— Всё в порядке, дорогая. Я знаю, что тебе было нужно. Я всегда знаю.
Конечно, он знал. В этом заключалась его тёмная, непостижимая магия. Меня возбуждала идея публичного секса на маскараде, но в то же время я смертельно боялась быть увиденной. Я чувствовала себя чужой, обособленной, но, возможно, мне как раз и нужна была эта самая обособленность, эта иллюзия уединения среди толпы. Он знал это, так же как инстинктивно понимал, что мне необходима эта ложная анонимность. В конце концов, маски — это всего лишь притворство. Способ притворяться вместе с сотней воображаемых людей на трибунах. Игра, в которую мы играем, чтобы скрыть тот непреложный факт, что нам не следует быть вместе. Что мы оба знаем — это приведёт к трагедии. Что мужчина, который сейчас нежно поднимает меня, как куклу, и натягивает платье обратно на моё онемевшее тело, никогда не станет моим по-настоящему. Я не создана для него. Я не создана ни для чего путного в этом мире.
И с этой горькой мыслью я резко отстраняюсь от него, спрыгивая со стола на дрожащие ноги.
— Энн, — говорит он, и в его голосе впервые звучит тревога. — Ты расстроена. Подожди, давай поговорим.
— Чего ждать? — выпаливаю я, и паника острыми когтями впивается мне в горло. Или, может быть, это была истерика. Я отталкиваю его протянутую руку. — Ты мой профессор. Что ты, чёрт возьми, вообще делаешь на этом маскараде? Ты не имеешь права здесь быть!
Он тяжело вздыхает, и этот звук полон усталости и какой-то старой, застарелой боли. — Всё это… намного сложнее, чем тебе кажется.
— Позволь мне прояснить ситуацию раз и навсегда, — говорю я, и мой голос звенит от нервного напряжения. — То, что произошло между нами сейчас, — это всего лишь игра двух незнакомцев в масках. Больше ничего.
— Ты прекрасно знала, кто я, дорогая, с самого начала, — типо говорит он, и его нежность ранит меня сильнее любой грубости.
Я издаю нервный, срывающийся смешок. — Я много чего знаю. Например, знаю, что тебе не стоит быть со мной. И что я не могу позволить себе быть с тобой. Я знаю это прекрасно, но почему-то всё равно оказываюсь здесь, голая, мокрая и невероятно, чертовски глупая. Глупая, хотя и знаю, что так нельзя, что это кончится плохо.
Я резко разворачиваюсь и бегу обратно по длинному, тёмному коридору, наполовину надеясь, что он бросится за мной, наполовину страшась этого. Но я добираюсь до маскарада, и никто не пытается меня остановить. Я прохожу мимо комнаты для секса, ничего не видя, мои глаза застилает пелена не пролитых, жгучих слёз. Я не даю им пролиться. Я нахожу Дейзи в игорной комнате, где она стоит рядом с Тайлером. Она звонко смеётся, а все за зелёным столом аплодируют ей. Очевидно, она только что сорвала большой банк. Ей следовало бы остаться здесь, продолжать веселиться, забыть обо всём. Но уже слишком поздно. Она замечает меня. Она мгновенно хватает меня за плечи, её лицо становится серьёзным и встревоженным.
— Энни? Что случилось? Ты выглядишь ужасно.
Я не могу ей ответить. Не могу вымолвить ни слова. Это секрет. Такой же тёмный и опасный, как и сама эта маскарадная вечеринка, только в тысячу раз хуже. И кажется, этот секрет разбивает мне сердце на тысячи острых, несовместимых осколков.
  
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯТэнглвудский чай
 
Когда я открываю глаза, в них словно насыпали песка, словно я проспала лицом вниз на пляже, а не на слишком жёстком кожаном диване в чьей-то отдельной комнате в общежитии. Но так оно и было. Я с трудом, как в тумане, добираюсь до своей комнаты, проскальзывая мимо других, уже проснувшихся студентов, которые с горящими глазами спешат на утренние занятия. В такое позднее утро горячей воды в душе уже нет, поэтому я принимаю быстрый, леденящий душ и наспех одеваюсь. Я опаздываю на его занятие на пятнадцать минут — впервые за всё время учёбы в университете.
Когда я вхожу в аудиторию, там уже вовсю идёт оживлённое обсуждение. Они читают вслух знаменитую сцену с балконом.
Что такое Монтекки? Это не рука, не нога, не рука, не лицо и не какая-либо другая часть тела, принадлежащая мужчине. О, будь же другим именем!
Я не могу не видеть мрачную параллель между тем, чтобы быть Монтекки, и тем, чтобы быть профессором. Я отлично знаю, что он для меня запретен. Я не имею права заводить дружбу с преподавателем. И он не может позволить себе быть со мной. Но когда мы вместе, это не кажется чем-то запретным, не ощущается как преступление. Это кажется единственно правильным. В такие моменты он перестаёт быть профессором Стратфордом. Он становится просто мужчиной. Красивым, задумчивым, властным мужчиной, от одного присутствия которого у меня всё внутри трепещет и замирает.
У человека рядом со мной включён телефон на столе, что является редкостью для этого конкретного занятия, но мой взгляд машинально скользит через его плечо, и я виду на экране знакомый логотип «Tanglewood Tea». А под ним заголовок: Оргия на секретном маскарадном балу. О боже. Мой желудок сжимается в тугой, болезненный узел, превращаясь в гигантский камень тревоги. Это не совсем та новость, которую я хотела бы увидеть. Интересно, зачем вообще там был профессор Стратфорд? Откуда он узнал о вечеринке? Неужели кто-то из студентов сдал его под страхом наказания? Нет, это маловероятно, потому что большинство преподавателей немедленно сообщили бы обо всём администрации. Знал ли он, что я буду там? Догадывался ли он? Искал ли он меня целенаправленно? От одной этой мысли меня бросает в ледяную дрожь. Я не хочу, чтобы он меня искал. Потому что это опасно. Прежде всего — для него. А что, если бы его сфотографировали и выложили в «Тэнглвуд Ти»? Заголовок был бы совсем иным, куда более разрушительным. И это опасно для меня. Потому что если бы они засняли нас вместе, меня бы разоблачили во всех возможных смыслах.