Профессор (ЛП)

Почему он так легко отпустил? Глупый вопрос — альтернативой была бы грубая сила, жестокость, а я не хочу, чтобы он брал меня силой… не так ли?
Возбуждённая, тёмная часть меня хочет именно этого — чтобы он держал меня, не давая вырваться, чтобы он заставил, чтобы мне не пришлось спорить с собой, не пришлось принимать это чудовищное решение, тогда я могла бы просто иметь его, отдаться, снять с себя всю ответственность.
  
Хорошая, правильная студентка ушла бы сейчас из кабинета, не оглядываясь.
Притворилась бы, что ничего не было между нами, что она не знает, каково это — чувствовать его тело на своём, внутри своего.
К сожалению, я никогда не была очень хорошей ученицей в смысле следования правилам.
Вместо бегства я бреду к ближайшему книжному шкафу — не в силах или, что более вероятно, не желая выйти за дверь, разорвав эту невидимую, но прочную нить, что снова связала нас.
Я провожу пальцем по корешкам старых томов, поднимая плёнку вековой пыли, скрывающую слабое, потускневшее золотое тиснение на потрёпанной коже.
— Ты собираешься всё это выкинуть, когда уедешь? — спрашиваю я, чтобы заполнить тяжёлое молчание, чтобы отвлечь себя от мысли о его руках на моей коже.
— Нет, — отвечает он, и его голос звучит резко, почти обрывисто.
Я оглядываюсь через плечо — любопытство, это вечное проклятие, снова пересиливает страх и здравый смысл.
— Почему нет? Это же твои личные книги, разве нет?
— Потому что, если мне хоть немного повезёт, в следующем году меня здесь уже не будет, — говорит он, и в его голосе звучит не надежда, а скорее усталая решимость.
Мои глаза расширяются от удивления.
— Куда ты уедешь? Ты же только вернулся.
— Куда угодно, где есть приличная библиотека и где меня не будут терзать призраки прошлого, — пожимает он плечами. — Но скорее всего — обратно в Вашингтон. Там у меня остались кое-какие дела.
— Вашингтон, округ Колумбия? — переспрашиваю я, и в голове мелькают стереотипные картинки политиков, лоббистов, власти. — Ты что, в политике?
Он дарит мне загадочную, едва уловимую улыбку — намёк, что истинный ответ глубже и сложнее, чем я способна понять сейчас.
— Абсолютно нет, я безнадёжно аполитичен в профессиональном смысле. В основном я работал над своими книгами, консультировал библиотеку Фолджера, читал время от времени лекции для узкого круга — всё в таком академическом духе.
Чёрт возьми. Библиотека Фолджера — это невероятно престижное, почти мифическое место для любого, кто интересуется Шекспиром и елизаветинской эпохой. Там хранятся оригинальные рукописи, первые фолианты, театральные афиши, костюмы — настоящая сокровищница.
Я не могу поверить, что человек с таким бэкграундом, с такой репутацией, снизошёл до преподавания кучке второкурсников-идиотов вроде нас. И тут же понимаю — в этом и есть прелесть университета мирового уровня вроде Тэнглвуда: здесь даже временные преподаватели могут быть звёздами первой величины. Именно поэтому мне так невероятно повезло попасть сюда со своей скромной стипендией.
Но его следующие слова заставляют меня замереть на месте, отрывая от размышлений об университетских иерархиях.
— Твои книги? — переспрашиваю я, чтобы убедиться, что правильно расслышала.
Одно широкое, сильное плечо поднимается в ленивом, небрежном пожатии.
— Я действительно в каком-то смысле торгую редкими книгами, вернее, знаю о них почти всё. Но в основном я пишу. Пишу узкоспециализированные, невероятно скучные для постороннего аналитические тексты, которые другие учёные почтительно ставят на полку — и там они благополучно пылятся до скончания времён.
— О «Ромео и Джульетте»? — уточняю я, и моё сердце совершает глупый прыжок при мысли, что он мог писать о той самой пьесе, которая сейчас лежит между нами, как третье, незримое присутствие.
Его улыбка становится чуть шире, самоироничной.
— О, это было бы слишком широко, слишком популярно для по-настоящему педантичного учёного-шекспироведа. Я могу писать абзацы за абзацами о возможных смыслах одной-единственной ремарки в тексте, которую большинство людей даже не заметит.
— «Выходит, преследуемый медведем», — почти машинально произношу я, повторяя одну из самых знаменитых (и откровенно комичных) ремарок из «Зимней сказки» — ту, что всегда вызывает смех и недоумение у режиссёров.
Его губы чуть изгибаются в знак признания, одобрения.
— Именно. Я могу написать целые главы о символике переодеваний в комедиях. Целую книгу — о ритуалах ухаживания и их искажении в трагедиях.
— Например, появляться под балконом возлюбленной, нарушая все границы? — предлагаю я, и в моём голосе звучит лёгкая, опасная игра.
— Например, просить номер телефона под благовидным предлогом, что нужен партнёр по учёбе, — парирует он, и его взгляд становится пронзительным, знающим.
Мои щёки мгновенно вспыхивают — я вспоминаю последний вопрос Тайлера перед началом лекции, его намёк на обмен номерами.
Неужели профессор Стратфорд подслушал тот разговор? Или он просто угадал, зная тип таких парней, как Тайлер?
— И что думаешь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал легко, небрежно, хотя внутри всё сжимается. — Стоит ли ему дать мой номер?
— Хитрость, уловки — удел молодых и неуверенных, — отвечает он, и в его голосе звучит снисходительность человека, который давно прошёл этот этап.
— Сказал истинный педант-учёный, который предпочитает всё усложнять, — поддразниваю я тихо, и чувствую, как между нами снова натягивается та невидимая струна взаимопонимания.
Он склоняет голову в изящном поклоне, как фехтовальщик, признающий попадание.
— Я предпочитаю прямой подход. Зачем играть в игры, когда можно получить желаемое сразу?
— Например, предложить секс за тысячу долларов, не тратя время на ухаживания? — бросаю я ему в лицо, и эти слова звучат резко, обнажая суть того, что произошло между нами.
Его глаза вспыхивают не гневом, а чем-то иным — тёмным, чувственным воспоминанием, которое, кажется, физически нагревает воздух между нами.
— Даже видеть тебя сегодня в аудитории, знать, кто ты, — не заставит меня пожалеть ни на секунду о том, что случилось той ночью, — говорит он, и его голос становится низким, интимным. — Это была самая эротичная, самая запоминающаяся ночь в моей жизни, и я не стану это отрицать.
Удивление и пьянящее удовольствие прокатываются по мне волной, смывая остатки стыда и страха.
Правда? Это не какой-то юный братан, которого заводит быстрый поцелуй на заднем сиденье машины. Это зрелый, образованный мужчина с настоящим опытом, который повидал в жизни многое. И эта ночь, наша ночь, была для него самой эротичной?
— Поэтому ты оставил пять тысяч вместо оговорённой тысячи? — спрашиваю я, и в моём голосе звучит не требование объяснений, а попытка понять.
— Я оставил пять тысяч, потому что не привык пользоваться отчаянием молодых женщин, которым отчаянно нужны деньги и которые, возможно, послушно легли бы под меня, даже если бы я не потрудился довести их до оргазма, — говорит он прямо, без прикрас, и его глаза темнеют, становясь почти чёрными. — Хотя ты кончала. Меня до сих пор преследует ощущение, как ты сжималась вокруг меня в тот момент, твои внутренние мышцы цеплялись за мой член, будто не желая отпускать.
Дрожь, непроизвольная и сильная, пробегает по всему моему телу от этих слов, от грубой, неприкрытой правды в них.
— И всё же… стоит ли мне дать Тайлеру номер? — снова возвращаюсь я к этому вопросу, как к якорю в бушующем море собственных чувств.
Он приближается ко мне снова, движением хищника, плавным и беззвучным, — и я понимаю, что где-то в течение этого разговора я сама, не осознавая того, вернулась в центр кабинета, оказавшись в идеальном положении, чтобы он снова мог прижать меня к краю стола.
  
Сделала ли я это нарочно, поддавшись какому-то глубинному, животному инстинкту? Хочу ли я его настолько сильно, что моё подсознание само подставляет моё тело, устраивая его так, как ему будет удобнее всего взять меня?