Профессор (ЛП)

Я моргаю, пытаясь осмыслить вопрос.
— Простите?
— Не прикидывайся дурочкой, мисс Хилл, — говорит он, и в его голосе звучит раздражённая усталость. — Тебе это не идёт, ты умнее этого.
Во мне, поверх страха и растерянности, закипает горячее, яростное раздражение — и вместе с ним поднимается неуместная, глупая гордость от того, что он считает меня умной, что он видит во мне не просто тело, купленное на ночь.
  
— У меня точно такой же интерес сохранить всё в тайне, как и у тебя, если не больше, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, а не дрожал.
Он бросает на меня мрачный, оценивающий взгляд — и, к моему собственному ужасу и смущению, этот взгляд сразу же отзывается тёплым, предательским сжатием где-то глубоко между ног.
— Это моя карьера, моя репутация, моё будущее на кону здесь, — говорит он, отчеканивая каждое слово.
— Это и моя степень, моя стипендия, моё будущее тоже, — парирую я, не отводя глаз.
— Тебя не обвинят, милая, — произносит он, и это ласковое слово звучит сейчас ядовито, унизительно, совсем не так, как та мелодичная, дразнящая похвала, что звучала в его голосе той ночью. — Ты не была здесь фигурой власти, обладающей влиянием. Ты практически ребёнок по сравнению со мной, во всех смыслах.
Я прищуриваюсь, чувствуя, как гнев даёт мне сил.
— Мне двадцать лет, я совершеннолетняя, взрослая женщина, способная принимать свои собственные решения, какими бы глупыми они ни были.
— И моя студентка, — напоминает он, и в этих словах звучит непреложный, жёсткий факт.
— Ты этого не знал тогда, в тот момент, — настаиваю я.
— Им будет плевать, что я не знал, — отвечает он, и в его голосе звучит горькое понимание реалий. — Ты правда пытаешься убедить меня сейчас, что вся эта ситуация не была спланирована тобой или твоей подругой с самого начала?
— С какой стати мне это планировать? — восклицаю я, и моё недоумение совершенно искреннее.
— Провела одну ночь, играя роль растерянной, маленькой, наивной девочки для своего будущего профессора, а взамен получила… что? Деньги за молчание? Гарантированное «отлично» на моём курсе? Положение в академических кругах?
Шок от подобного обвинения лишает меня дара речи на долгие, тяжёлые секунды, в голове гудит, и я чувствую, как кровь отливает от лица.
— Пошёл ты, — выдыхаю я наконец, и эти слова звучат тихо, но с такой концентрированной яростью, что, кажется, даже воздух в комнате содрогнулся.
— Ты не можешь всерьёз ожидать, что я поверю в такое невероятное совпадение, — говорит он, и в его глазах читается непоколебимый скепсис.
— Мне не нужно спать с преподавателем, чтобы получить «отлично», я и так прекрасно успеваю по всем предметам, — заявляю я, и жгучее чувство несправедливости подступает к горлу, к глазам.
Я не позволяю слезам пролиться, не позволяю ему увидеть эту слабость, потому что я не плакала годами — ни от грязи и бедности, ни от унижений, ни даже теряя девственность с незнакомцем, и чёрта с два я начну сейчас, перед ним.
Растерянная маленькая наивная девочка? — эта фраза отзывается в моей голове ядовитым эхом.
Да пошёл он к чёрту со своими предположениями.
Хотя, впрочем, я уже пошла с ним — в самом буквальном смысле.
Я слепо разворачиваюсь к двери, намереваясь уйти, пока не развалилась на части от этого смешения эмоций, но он двигается быстрее, чем я могла предположить: его большая, тёплая ладонь ложится на деревянную поверхность двери прямо у моей головы, блокируя выход.
Я смотрю на тыльную сторону его руки — на лёгкий золотистый пушок волос, и под ним — россыпь светлых, почти незаметных веснушек, и они делают его внезапно почти человечным, уязвимым, что только усиливает моё смятение.
К счастью, я уже видела его насквозь — ту ночь он показал мне своё истинное лицо, так что я знаю: под этой оболочкой учёного скрывается нечто гораздо более тёмное, и он не человек в том смысле, в каком я привыкла думать о людях.
— Дай мне уйти, — требую я, но мой голос звучит слабее, чем хотелось бы.
— Чтобы ты тут же побежала прямиком в деканат с историей о том, как профессор Стратфорд купил тебя на ночь? — спрашивает он, и в его тоне слышится опасная насмешка.
— Как ты смеешь, — говорю я, и заставляю своё лицо принять максимально спокойное, ледяное выражение, прежде чем резко развернуться к нему, оказавшись в ловушке между его телом и дверью. — Если бы я пошла к декану и рассказала, что произошло той ночью, это была бы чистая, неприукрашенная правда, верно? Но я этого не сделаю. Знаешь почему?
Он молчит, только смотрит на меня с тем же небрежным, аналитическим мастерством, которым пользовался на лекции: соблазнял и дразнил студентов, чтобы они высказывали свои мысли, не боясь ошибиться.
— Потому что всегда, в конечном счёте, винят женщину, — говорю я, и каждое слово даётся мне с трудом, но я выговариваю их чётко. — О, может, тебя уволят, или понизят, или сделают что-то ещё с богатыми-пребогатыми профессорами, которые любят виски и молодых студенток, — но обо мне будут шептаться в каждом коридоре как о шлюхе, которая соблазнила тебя на этот путь. Моё имя станет легендой на факультете — не за знания или достижения, а за то, с кем и как я переспала. Моя стипендия окажется под угрозой, моё будущее — разрушено, в то время как ты, в худшем случае, переедет в другой университет.
Он изучает меня прищуренными глазами, и в его взгляде что-то меняется, становится менее враждебным, более… заинтересованным.
— Если люди узнают, — говорит он медленнее, чем раньше, обдумывая каждое слово, — это будет чистая правда для всех, кроме нас двоих. Так зачем тебе рисковать, если ты так этого боишься?
Слёзы снова, предательски, подступают к глазам, но я сжимаю зубы.
— Потому что… потому что та ночь была моим единственным способом достать деньги на новый учебник по экономике, который мне был отчаянно нужен. И на эти дурацкие синие тетради для выпускных экзаменов — потому что хотя моя стипендия и считается полной, она не покрывает такие мелочи, как канцелярия! Как, по их мнению, мы должны за них платить? Воздухом?
— Энн… — начинает он, и в его голосе впервые звучит что-то, отдалённо напоминающее мягкость.
— Нет, — резко обрываю я его. — Ты не имеешь права звать меня так. Не здесь. Здесь я — мисс Хилл. А ты — профессор Стратфорд. И так должно оставаться.
Его лицо снова становится бесстрастным, закрытым — и я почти жалею о своих резких словах, потому что лучше бы его злость, даже презрение, чем эта холодная, непроницаемая маска преподавателя, за которой ничего не разглядеть.
— Мисс Хилл, — произносит он официально, и это звучит как приговор. — Почему ты не уехала дальше от центра, если так боялась быть узнанной?
Я фыркаю, не в силах сдержать горькую усмешку.
— Думаешь, у меня есть своя машина, чтобы кататься по городу в поисках подходящего места? Нет, я езжу на метро Тэнглвуда, как и большинство студентов. Или трачу деньги, которых у меня нет, на «Убер» — самый дешёвый вариант, с попутчиками, которые могут попытаться лапать меня в туалете по дороге. «Крессида» была в зоне досягаемости, вот и всё.
Он выглядит слегка ошеломлённым — будто простая, бытовая бедность ему в голову не приходила, будто он жил в таком финансовом пузыре, где такие проблемы просто не существовали.
— Ты зарабатываешь тысячу долларов за час, — замечает он, и в его голосе снова звучит недоверие.
Я не могу сдержать закатывания глаз, это уже слишком.
— Я зарабатывала десять долларов в час в университетской библиотеке по программе work-study, и это были тяжёлые, скучные часы. Та ночь в «Крессиде» была первой и единственной в моей жизни, когда я сделала нечто подобное, когда я вообще подумала о чём-то подобном.
  
Скепсис снова темнит его красивое, выразительное лицо.
— Правда? — спрашивает он, и это не вопрос, а скорее обвинение, проверка на прочность.
— Да, правда, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда.