Профессор (ЛП)
— Но главная причина, по которой «Ромео и Джульетта» ни в коем случае не детская пьеса, — продолжает он, и его голос звучит уже не как лекция, а как личное откровение, — в том, что это история о молодой женщине, которая в отчаянных, невозможных обстоятельствах берёт свою жизнь в свои собственные руки, в обществе, которое всеми силами стремится лишить её всякой власти, всякого выбора. Что может быть взрослее, зрелее, трагичнее, чем этот акт — взять контроль над собственной судьбой, даже если цена за этот контроль — смерть?
В его тёмных, неотрывно смотрящих на меня глазах — целая вселенная смыслов, отсылок и того молчаливого понимания, которое существует только между нами.
— Очень хорошо, мисс Хилл, — тихо, почти шёпотом, но отчётливо произносит он, и эти слова, простые и академические, звучат для меня как самая сладкая, самая развратная похвала.
Мой низ живота сжимается, будто он похвалил меня не за анализ текста, а за что-то глубоко интимное, сексуальное, и жар разливается по всему телу.
Кто-то в первом ряду, наконец оправившись от шока, поднимает руку — и после долгой, натянутой паузы профессор Стратфорд кивает ему, отрывая взгляд от меня, и я чувствую странное облегчение, смешанное с потерей.
— Но разве хорошо брать контроль над своей жизнью, если всё в итоге кончается так плохо, так трагично? — спрашивает студент, парень в очках с умным, вдумчивым лицом.
— Отличный вопрос, — говорит профессор Стратфорд, и его внимание теперь полностью переключилось на аудиторию, но я всё ещё чувствую на себе отголоски его взгляда. — Что думаете вы сами, все? Вы бы предпочли безопасную, предсказуемую жизнь без какого-либо контроля над ней? Или опасную, полную рисков — но свою, такую, где каждое решение принадлежит только вам?
Аудитория замирает, этот вопрос кажется слишком личным, слишком провокационным для первого занятия, но затем обсуждение вспыхивает с новой силой.
— Я бы предпочёл контролировать свою судьбу, даже если в итоге проиграю, — говорит кто-то.
— Не для меня, — отвечает другой, парень, похожий на спортсмена, с широкими плечами и уверенной ухмылкой. — Дайте мне хороший дом, личного повара, прислугу и стабильный доход — и я без проблем женюсь на ком скажут, если это будет частью сделки.
Класс смеётся, но смех нервный, невесёлый.
Кто-то с задних рядов, девушка с тихим, но упрямым голосом, вмешивается:
— А можно ли вообще сказать, что брак с Парисом был бы для Джульетты безопасным? У женщин в то время не было практически никаких прав, они считались собственностью мужчин. Если бы он оказался жестоким или даже абьюзивным — она бы не смогла просто уйти, развестись было практически невозможно.
Эти слова повисают в воздухе, отрезвляя всех, и наступает тяжёлое, осознанное молчание.
Профессор Стратфорд выглядит удовлетворённым, даже слегка улыбается, что на его обычно строгом лице смотрится почти неестественно.
— Вот почему этот курс называется «Продвинутый сравнительный анализ литературы», дамы, господа и все остальные, — говорит он, обводя аудиторию взглядом. — Мы будем говорить о власти — кто её имеет и кто нет. О контроле — над собой, над другими, над обстоятельствами. Об опасности — физической, эмоциональной, экзистенциальной. Об идентичности — и о том, как она строится и разрушается. — Он делает драматическую паузу, и я остро, почти физически чувствую, как он намеренно не смотрит на меня сейчас, и это ощущение похоже на то, как выходишь из-под солнца под холодную тень высокого здания: резко, темно, шокирующе после того тепла, что было в его внимании. — И о сексе, конечно. О его роли во всём этом.
Раздаётся сдержанный, нервный смешок на этом слове, но большинство студентов смотрят серьёзно, даже сурово.
В аудитории есть традиционная кафедра с микрофоном, но ему она явно не нужна, он не садится за большой стол с кожаным креслом, как делают большинство преподавателей.
Вместо этого он присаживается на край стола, свесив ноги, — абсолютно комфортно, будто перед ним не сотня любопытных, оценивающих глаз, а его собственная гостиная.
Он достаёт из заднего кармана брюк маленькую, потрёпанную книгу в твёрдом переплёте, пожелтевшую от времени и частого использования, и я не узнаю обложку — по крайней мере, с такого расстояния, это явно не университетское издание из библиотеки, это его личная, зачитанная до дыр копия.
Он открывает её на первой странице, проводит пальцем по тексту.
— «Входят Сэмпсон и Грегори, с мечами и щитами, из дома Капулетти», — читает он вслух, и его голос сразу же приобретает иную, театральную окраску.
Он указывает пальцем на Тайлера.
— Вы — Сэмпсон. — Затем его взгляд падает на девушку по имени Дара, сидящую рядом. — А вы — Грегори. Один из двух слуг, которые начинают пьесу с похабной перепалки на улице. Подойдите к доске. Шекспир предназначен для того, чтобы его слышали вслух, а не молча проглатывали глазами, так что сегодня мы будем не читать, а говорить, проживать текст.
Немного ворчания, недовольных взглядов — но они встают и неохотно спускаются к передней части аудитории.
Они нервничают, спотыкаются на старомодных словах и сложных метафорах, но у профессора Стратфорда неожиданно много терпения к их произношению и интонациям — он не поправляет их резко, когда они явно ошибаются, а лишь тихо подсказывает следующую фразу, когда они застревают, помогая пройти через сложные места.
Он останавливает их каждые несколько строк — чтобы обсудить не только буквальный смысл сказанного, но и символический, исторический контекст, мотивацию персонажей, и, в отличие от других преподавательских обсуждений, где правильный ответ только один, он действительно хочет услышать наши мнения, наши интерпретации происходящего.
Я привыкла, что преподаватели ставят оценки по тому, насколько точно наши слова повторяют мнение прославленных экспертов, цитаты из критических статей, здесь же он подаёт эти экспертные мнения лишь как один из возможных вариантов, один из голосов в хоре, позволяя нам, студентам, приносить свои собственные идеи, свои перспективы, какими бы незрелыми они ни казались.
И я узнаю о себе нечто новое через этот процесс — как легко я впадаю в привычку искать «правильный» ответ вместо того, чтобы искать свой собственный, как я боюсь ошибиться, даже когда ошибка — часть обучения.
И об однокурсниках тоже узнаю больше, чем за весь прошлый год: родители Суниты поженились по договорённости, и её мать до сих пор не знает, счастлива ли она в этом браке, отец Энтони был застрелен членом враждебной банды на улице, когда тот был ещё ребёнком, и эта травма до сих пор определяет его взгляд на мир, и даже куда более прозаичный факт: два враждующих братства Тэнглвуда имеют давнюю, почти шекспировскую вражду — и даже дружба между их членами строжайше запрещена под угрозой исключения.
— А если бы двое из них влюбились? — спрашивает профессор Стратфорд, и его вопрос повисает в воздухе, потому что, как бы мир ни изменился со времён Шекспира, мы знаем, что такие опасности всё ещё существуют, что предрассудки и вражда могут принимать самые разные формы.
Предрассудки в самом традиционном, самом болезненном смысле — двое мужчин влюбляются, но их сообщества, их семьи никогда этого не примут.
Вражда только усугубит ситуацию, сделает её взрывоопасной, и закончится всё, скорее всего, насилием — физическим или психологическим, и это показывает с пугающей ясностью, что мы не так уж далеко ушли от средневековья, как любим думать.
Профессор Стратфорд вызывает читать каждую сцену по очереди — даже меняет исполнителей одной и той же роли, чтобы больше людей попробовало себя, погрузилось в текст.
В начале Тайлер и Дара спотыкались на каждой фразе, явно не в восторге от такого пристального внимания, но к концу занятия выбранные чтецы уже почти бегут вниз — с большим энтузиазмом, с драматическими возгласами и жестами, всё больше вживаясь в пьесу, забывая о смущении.
Читающий роль Капулетти — парень с растрёпанной шевелюрой и в узких, облегающих джинсах — особенно выделяет, с почти болезненной интонацией, ключевые слова: «Моя дочь ещё чужая в этом мире… Она ещё не достигла четырнадцати лет… Слишком молода, чтобы выходить замуж».