Строптивые девчонки
Морин, вытащив очередную партию отжатого белья во двор, развесила его на просушку. Задний двор их высокого, узкого дома был мал, но Морин не возражала: именно ей приходилось косить здесь траву, налегая на газонокосилку. Когда она была маленькой, это входило в обязанности отца, и запах свежескошенной травы всегда напоминал ей о нем. Во дворе росли яблоня и, в углу, высокая сикомора, дающая тень, – маленький сад, обнесенный серыми от непогоды досками, казался Морин безопасным убежищем. Забор загораживал соседей – Маккатченов с одной стороны и Спинелли с другой, – но не мешал слышать, как они ссорятся.
Стойкие полевые цветы и упрямые сорняки цеплялись за края двора. Морин держала небольшой огород, неухоженный, но дающий неплохой урожай: несколько грядок с бобами, картофелем и помидорами; летом эти овощи ели – в разных вариациях – на обед и ужин вместе с початками сладкой кукурузы с фермерского рынка. У Морин все хорошо росло, так же как у отца – мать не испытывала тяги к земле; папа привил дочери любовь к копанию в грядках, уничтожению сорняков и сбору плодов.
Закончив развешивать белье, Морин пошла в дом. По телевизору Уолтер Кронкайт разглагольствовал о выборах. Но с тех пор, как в начале лета застрелили Бобби Кеннеди [4], никого из знакомых Морин выборы больше не интересовали. Мама и все ее подруги божились, что, раз президентом будет не Кеннеди, они вообще не пойдут голосовать. Мать до сих пор была в трауре по Дж. Ф. К., а теперь и по Бобби. Казалось, она никак не может смириться с разрушением Камелота. Иногда Морин думала, что мать горюет по Джону Кеннеди сильнее, чем по ее отцу.
Мать хлопотала в кухне у стола под двумя портретами в рамочках – президента Кеннеди и папы римского. Чистила початки кукурузы на ужин. Мать Морин была посредственной поварихой, но свежую кукурузу трудно испортить. Люди говорили, что самую вкусную и сладкую кукурузу на всем белом свете выращивают именно здесь, на западе штата Нью-Йорк. Так это или нет, Морин не знала, потому что больше нигде не бывала, но верила на слово. И в конце лета, перед тем как листья кукурузы начинали желтеть, ничего не пробовала вкуснее горячего кукурузного початка. Сочная сладость, чуть приправленная солью и маслом, – удовольствие, с которым мало что сравнится. Морин села рядом с матерью, поставила перед собой пакет и принялась за работу, сбрасывая в него жесткие листья и шелковистые кукурузные рыльца.
– Лиам сказал мне сегодня, – Морин осторожно взглянула на мать. – О том, что его призвали.
– Да, – ответила та, не поднимая глаз.
– Ты знала?
– Знала, конечно. Разве не я предупреждала его, не предлагала зачислиться добровольно, пока за ним не явились? Но он решил сыграть в рулетку в надежде, что его номер не выпадет.
– Я боюсь за него, мам, – сказала Морин. – А ты не боишься?
– Война – страшное дело, это факт.
– Мам, ты же ирландка, да? Что, если Лиаму уехать в Ирландию и тоже побыть ирландцем, пока война не кончится?
– Думаешь, в Ирландии спокойнее? Там так же воюют, как во Вьетнаме.
– Ты поэтому уехала в Америку? Чтобы сбежать от войны? – спросила Морин.
– Я уехала, чтобы найти… – Мать запнулась, откашлялась. – Я обрела лучшую жизнь здесь с твоим па.
Морин всегда сердцем чуяла, что мать многое скрывает, но заставить ее разговориться о старых добрых временах в Ирландии не получалось, а самостоятельно разрешить загадку, почему мать не получает ни писем, ни международных звонков от оставшихся за океаном родных, не могла. Она пошла в гостиную и выключила телевизор.
– Довольно с нас дурных вестей на сегодня. Лучше спой мне, мам. Какую-нибудь старинную ирландскую песню.
– Ах, Морин, – улыбка скользнула по губам матери, – ис кёл мо хрой ту [5]. Ты – музыка моего сердца.
– Всего одну! – упрашивала Морин, почувствовав, что мать готова уступить. – Споем на два голоса.
Плечи матери расслабились, она помычала себе под нос, распеваясь, а потом затянула «Черную бархатную ленту», любимую семейную балладу о мужчине, сбившемся с пути из-за женщины.
Хорошо, подумала Морин, когда они допели последние ноты, встречаясь глазами с матерью и улыбаясь ей в ответ.
Мамино плохое настроение заметно смягчилось. Вот он, подходящий момент.
– Мам, я тут подумала, – сказала она, – можно мне завтра пойти в кино? Я специально откладывала деньги, – поспешила добавить Морин, пока материно тяжелое «нет» не обрушилось, как удар молота, пресекая дальнейшие уговоры. – Я поработаю дополнительно на следующей неделе. Разрешишь, мам? Пожалуйста!
– И что это за картина, которую ты так хочешь посмотреть?
Морин твердо усвоила, что всегда лучше держаться правды, насколько получится. Если ей удастся выклянчить мамино «да», то про Кевина Дойла и упоминать не понадобится.
– Фильм называется «Выпускник», – сказала она. По крайней мере, название звучало прилично. Не какие-нибудь демоны-вампиры, из-за которых мать завелась бы с пол-оборота. В голове у Морин тут же зазвучала песня про миссис Робинсон. Песня потрясная! А в кино будет еще более потрясающей, Морин была уверена.
– «Выпускник», – повторила мать. – Ну и о чем этот фильм, в целом?
– Э-э, ну… о том, как хорошо учиться в школе, – Морин знала, что мать вряд ли читала рецензии в газете. Она вообще не слишком любила читать. А если Морин повезет, то и рекламы с соблазнительной ножкой не видела. – Ты разве не хочешь, чтобы я узнала, как преуспеть в учебе?
– Пф! В мое время девушка не нуждалась ни в какой школе, если у нее была голова на плечах.
Морин ненавидела, когда мать начинала рассуждения с фразы «Вот в мое время…». Она и сама не фанатела от школы вообще и от Святой Уильды с ее строгими злючками-монахинями тем более. Уйма времени уходила на зазубривание латинских склонений и на опросы по канонам каждому из святых, Морин же находила подобные занятия бессмысленными. Однако кроме общих молитв и собраний были и уроки о природе, которые вели светские учителя, – на них изучали смену времен года, повадки птиц в дикой природе, чудо растущих растений, науку о звездах и устройстве Вселенной, получали удовлетворение от решения задач. Морин с удовольствием впитывала эти знания, иногда даже задерживалась после занятий, чтобы помочь мисс Бакстер, которая побуждала ее читать книги на абсолютно разные темы, учиться владеть искусством слова и изучать, как великие мыслители формулировали свои идеи.
Мисс Бакстер даже допускала мысль, что девушка с хорошими оценками и умением думать самостоятельно вполне может продолжить учебу в колледже, причем не в каком-нибудь там педагогическом или в школе медсестер. Морин, если после регентских экзаменов средний балл ее аттестата окажется достаточно высоким, сможет претендовать на стипендию для дальнейшего изучения естественных, сельскохозяйственных наук или метеорологии, что было ее заветной мечтой. Морин всегда любила наблюдать за погодой и возиться с растениями. Чередование сельскохозяйственных работ в разное время года завораживало ее, она даже искала информацию в «Фермерском альманахе». Мать считала это глупостью, но Морин держала потрепанный, с загнутыми уголками страниц, обернутый в бумагу альманах у себя в комнате и зачитывалась им до поздней ночи.
– Так можно, мам? – спросила Морин, аккуратно укладывая очищенные початки на поднос. – Позволишь мне пойти?
– Глупая трата с трудом заработанных денег, я считаю, – поморщилась мать.
– Это последняя суббота перед началом школьных занятий. Ну пожалуйста, мам! Пожалуйста!
Мать скупо улыбнулась:
– Посмотрим.
Морин встрепенулась от радости. «Посмотрим» означало «возможно», а «возможно» почти гарантированно «да».
* * *Фиона не явилась к мессе в воскресенье утром, что вызвало у Морин сильное раздражение: она умирала от желания рассказать подруге о свидании с Кевином Дойлом. Ее первом свидании. На сеансе для взрослых.