За столетие до Ермака

Но то был дорожный собеседник, а у Вымского городка встретил судовую рать другой человек – отец Арсений, посол епископа Филофея. Высокомерный, жесткий, насмешливый. Как князя-то Курбского осадил!
Унижение князя расценивалось Салтыком теперь по-другому. Не Федора Семеновича Курбского унизил тогда Арсений, а государева воеводу. Чему было радоваться?
И потом случалось настораживающее. Арсений рассказывал об обычаях вогуличей. Салтык вместе со всеми смеялся глупости вогуличей, веривших в несуразных деревянных богов, которых и прутьями можно высечь, и на мороз выкинуть из юрты, если плохо помогают на охоте. Но Салтык заметил в Арсении какую-то жесткость, нетерпимость, раздражающие проявления вселенской правоты, которую будто источал священник. Ласковость его казалась Салтыку лживой, обходительность – показной. Такой погладит, а потом вдруг пальцами зажмет, а на пальцах – когти…
Как-то обмолвился Салтык при Арсении о братских трапезах у дьяка Федора Курицына, любимые слова его повторил о самовластии разума. Поджал губы Арсений, глаза стали холодными и колючими, руку перед собой выставил, словно отодвигая от себя Салтыка:
– Греховные слова говоришь! В вере истина, не в разуме!
Больше с ним Салтык о силе разума и плотской сущности человека не заговаривал: понял, что Арсения не разубедишь, окостенел в своей ревнивой вере. А что вкрадчив, изворотлив в словах, – так это только до порога, за которым вольное разумение жизни начинается. Будто каменная стена, заросшая зеленым вьюном: просунешь руку сквозь податливую листву, а дальше твердь…
Паству свою отец Арсений наставлял строго, но беззлобно, как малых детишек-несмышленышей, – с видимым сожалением об их неразумности. Всепрощение христианское, как же иначе?
Только однажды увидел его Салтык в неподдельном гневе, в испепеляющей ненависти. На Оби-реке это случилось. Помнится, коротали они вдвоем недлинный августовский вечер, сидели насупротив друг дружки на пеньках возле костерка. Арсений ворот своей рясы распустил, жмурился благостно на проступающие звезды – отдыхал после дневных трудов. А Салтыка словно бес под ребро толкнул, принялся он пересказывать речи новгородских вольнодумцев. Говорят-де некие люди, что Бог для всех народов един, только не познали иные Божьей благодати, но, познав, не хуже истинных христиан станут…
А потом и латынян помянул:
– Латыняне, к примеру, тако же Бога называют, как и мы!
Вскинулся Арсений, побагровел, слова в горле заклокотали жутко:
– Ересь латинская! Прокляну!
На Салтыка двинулся, крест уже поднимает.
Не из боязливых был воевода, а тут оробел. Тоже вскочил на ноги, закрестился:
– Господи, прости грех мой невольный!
Потом и вспомнить не смог, что вымолвил, но оказалось – удачно сказал. Отец Арсений свой карающий крест опустил, тоже перекрестился, успокаиваясь. Накрепко вдолбили ему в голову святые отцы, что неразумного грешника просвещать надобно, а казнить лишь того, кто упорствует в заблуждении своем. Аминь!
Арсений заговорил мягко, по-отечески:
– Слова твои суетны, грешны, но, если не твое это заблуждение, но неких иных людей, изобличу их открыто перед тобой. Бог взыщет, исправит и восстановит истинное!
Салтык смиренно склонил голову.
– В латинстве есть много дурного, что свершается вопреки Божественным законам и уставам, а пуще всего – шесть отступлений от истиной веры. Во-первых, о посте в субботу, что соблюдается вопреки закону. Во-вторых, о Великом посте, от которого латыняне отсекают неделю и в продолжение которого едят мясо и ради мясоедства привлекают к себе людей. В-третьих, латыняне отвергают священников, которые согласно с законом берут себе жен, что заповедь Божью нарушает: «Плодитесь и размножайтесь!» В-четвертых, двойное помазание латинское; а первое что, ложным было? Везде на соборах установлено: «Исповедую едино крещение во оставление грехов!» В-пятых, о неправильном употреблении опресноков  [100], которые явно указуют на богопочитание иудейское. И последнее, самое большое зло, будто бы Святой Дух исходит не только от Бога Отца, но и от Бога Сына. Латыняне приводят две власти, две воли и два начала о Святом Духе, умаляя Его честь, что согласуется с ересью Македония…
  
Выговорил Арсений как по писаному все шесть греховных отступлений латинян и замолчал, торжествующе поглядывая на Салтыка. А у того в голове все перемешалось: субботние и Великие посты, безбрачие священников, двойное помазание, Бог Отец и Бог Сын. Одно слово выхватил Салтык из проповеди Арсения: опресноки. Спросил:
– А опресноки почему греховны?
– Заблуждение об опресноках есть начало и корень всей ереси! – зачастил Арсений, воодушевляясь и любуясь собственной книжной мудростью. – Опресноки творятся иудеями в воспоминание их освобождения и бегства из Египта. Мы же, христиане, никогда не были рабами египтян, и нам не подобает исполнять постановления иудейские об обрезании и опресноках, ибо, если кто последует хоть одному из них, тот, как говорит святой Павел, обязан исполнять весь иудейский закон. Ведь сказал Господь апостолам: «Вот хлеб, который я даю вам». Хлеб, но не опресноки! А кто справляет на опресноках, тот следует обряду иудейскому, блуждая в ереси самого Юлиана, Мухамета, и Аполлинария Лиокейского, и Павла Сирина Самосетского, и Евтихия, и Диастерия, и иных извращеннейших еретиков, исполненных духа диавольского! Звучные имена неведомых еретиков будто били по голове Салтыка. Еретики почему-то представлялись ему на одно лицо: горбатые, с козлиными черными бородками и рогами. Господи, спаси и помилуй!
Перед Арсением воевода чувствовал себя смятенным и беспомощным, как малое дитя. Да и возможно ли охватить разумом весь смысл сказанного Арсением? Не разумом принимается такое, только верой…
Князь Федор Семенович Курбский на что уж крепкий орешек, но Салтык умел с ним справляться. Разумными доводами убеждал (не чужд князь здравого воинского смысления). Великокняжескую грамоту умел вовремя напомнить, где товарищами они поименованы (пыжился гордый ярославский вотчинник, но перед государевой грамотой отступал). Но вот перед священником Арсением воевода чувствовал себя бессильным. Что Арсению разумные доводы, что государева воля? Только собственная неистовая вера, только духовный отец епископ Филофей… А над тем – только митрополит…
Салтыку вдруг стало страшно. Не за себя страшно, больше за близких по духу людей: книжника Ивашку Черного, купца Кленова, крестового дьяка Истому, братьев Курицыных, хотя старший из них, Федор, считается ближним государевым человеком  [101].
А сам государь Иван Васильевич? Неужто и его наставляет митрополит Геронтий, как сейчас Салтыка наставляет священник Арсений? И сколько их в России, таких неистовых наставников? Великое множество, – поди, на каждого власть имущего свой Арсений найдется…
Темная, непреоборимая сила!
Сила эта затверждает Божьим именем разделение людей, учит мириться со своим местом в жизни и со своей судьбой. Все сущее истинно, все происходящее предопределено Божьей волей – так учат святые отцы.
Но ведь дела воинские не укладываются в такое разделение. Салтык сам видел, как смешиваются в войске места и судьбы, переплавляясь в нечто новое, единое. Не токмо отеческой честью поднимаются люди, но собственным усердием, разумностью, воинским умением. Федька Брех, к примеру, чем теперь не воевода?! А шильник Андрюшка Мишнев, ревнитель воинского порядка, разумный ратеводец?! А иные многие?!
Тесными оказались для сибирского похода местнические рамки. Но скоро ли восторжествует в России новый порядок вещей?  [102]
А священник Арсений бубнил и бубнил свое: о зловредных еретических заблуждениях, о греховности сомнений, о Божьей каре за вольномыслие. Салтык не решался прервать его, слушал тоскливо и обреченно. Свободно вздохнул лишь тогда, когда долбленка со священником Арсением отвалила от воеводского насада.