За столетие до Ермака
Сколько у него внучек, Екмычей не знал, по обычаю называя их всех одинаково: ими-баба [81]. Собственные имена девушки получат, когда придет время выдавать их замуж. А пока ими-бабы учились хозяйничать, помогали взрослым женщинам готовить и заготовлять впрок пищу, шить одежду, плести из крапивных волокон рыболовные сети.
Пожилые женщины присели в тени у стены дома. Здесь их почетное место – матерей многочисленного семейства, хранительниц домашнего очага и искусных мастериц. Женщины разминают в ладонях полосы ровдуги на зимние сапоги, сучат нитки из оленьих жил, вышивают красной и синей шерстью подолы рубах. Мелькают смуглые руки, украшенные татуировкой; изображения зверей и птиц шевелятся, как живые. Старательными женскими руками приумножается богатство рода. Повзрослевшие ими-бабы уходят в другие юрты, и за них присылают калым: оленей, медные котлы, ткани, оружие. В юрте Екмычея много трудолюбивых женщин и красивых девушек. Хорошо!
Женщины заметили старого князя, переполошились, поспешно закрылись платками: показать лицо свекру или старшему брату мужа считалось у обских людей неприличным. Екмычей удовлетворенно отметил, что женщины знают обычай и соблюдают его. Хорошо!
Над серой кучкой женщин поднялась высокая девушка в непривычно пестром полосатом халате, смело глянула на князя большими, широко расставленными глазами. Екмычей узнал ее: татарка Сулея, дочь мурзы Акила, новая жена младшего сына Лop-уза. Откуда ей знать обычаи обского народа, если даже женщиной еще не стала, ибо не познала брачной ночи. Сулею привезли в селение, когда Лор-уз уплыл с воинами к Обскому Старику. Впрочем, невестой ее тоже нельзя считать, ибо родичи уже приняли калым и отказались от нее. А какой был калым, какой большой калым!… Половину пятого десятка [82] оленей отдал Екмычей, девять медных котлов, почти новый панцирь, соболиные и беличьи шкурки… И еще пришлось посылать жадному мурзе облас с копченым мясом, рыбой, жиром и съедобными кореньями – в татарских селениях этим летом было голодно, хитрый мурза передал через вестника, что невеста сильно исхудала, стыдно посылать к благородному сыну князя Екмычея. Что было делать? Поворчал Екмычей, но облас послал…
Обременительным показался калым даже богатому Екмычею. Зато невеста была хороша: статная, с сильными плечами, гладкими круглыми щеками и гордым носом, длинные черные волосы уже по-женски переплетены в косу. От такой жены можно ждать здоровых и красивых сыновей. А что до обычаев обского народа, то женщины быстро научат. Вот и сейчас тянут Сулею за рукава накидывают на голову платок, гомонят недовольно. На Екмычея боязливо поглядывают: не сердится ли князь?
Но Екмычей не сердится. Покойно ему среди людей своего юрта, благостно. И знакомый лес гудит как-то умиротворяюще, и озерная вода шевелится под берегом тихо, бережно. Хорошо!
«Хорошо, если ты князь, если рабы и женщины делают за тебя всю черную работу, а люди из подвластных юртов приносят необходимое для жизни, – размягченно думал Екмычей. – Только неразумные ропщут на то, что великий Торум не всех наделил богатством и сытой праздностью. Так было и, наверное, всегда будет. Князьям – властвовать, богатырям-уртам – совершенствоваться в искусстве войны и копить силы для походов, охотникам и рыбным ловцам – проводить дни в неустанных трудах и добывать пищу и дорогие меха для князя и уртов». Если люди из юртов не отдадут требуемого, Екмычей пошлет воинов и заберет силой. Но и у князя есть обязанности, и главная среди них – забота о безопасности своих людей…
Екмычей помрачнел, быстро пошел по мягкой песчаной дорожке к костру, возле которого сидели кружком урты. Воины молча раздвинулись, освобождая князю почетное место с подветренной стороны, чтобы дым не ел глаза.
Молчит Екмычей, молчат воины, – по обычаю, первое слово принадлежит князю. Сильные руки, привыкшие держать копье и натягивать тугой боевой лук, могучие плечи, мускулистые необъятные груди, бесстрастные скуластые лица, величавая неторопливость движений… Урты, гордость и надежда рода!
Екмычей жестом подозвал раба, громко сказал:
– Пусть приготовят богатырскую пищу!
Урты многозначительно переглянулись: свежую оленину обские люди ели только перед походом или большим советом, когда старейшины обсуждали дела многих юртов. Но никто из них не спросил князя, почему вместо обычной рыбной варки воины будут лакомиться богатырской пищей. Мужчине не подобает суетиться и любопытствовать.
Сидят воины у костра, смотрят на бесцветные язычки пламени, облизывавшие сосновые поленья, неторопливо обмениваются малозначительными новостями:
– Женщина в пауле у Соболиной речки поймала сетью большую щуку, а мужчины не было, ушел в лес. Протухла щука, а жалко – большой был зверь… [83]
– Ими-баба видела в лесу дедушку [84]. Испугалась ими-баба, прибежала в слезах, а я ей говорю: пусть ходит…
– Был большой ветер, и берестянку прибило к коряге, весь борт изорвался. Надо просить старого Вандыма, чтобы сшил новую берестянку…
Воины важно кивнули, одобряя разумные слова. Берестянки, сшитые старым Вандымом, славились прочностью и легким ходом.
Из маленького домика с оленьими рогами на коньке крыши – мань-кола [85] – выбежала женщина с берестяным ведерком в руке, зачерпнула воды в озере и поспешила обратно. Из приоткрытой на мгновение двери донеслись протяжные стоны, женский плач. Екмычей прислушался. Агар, вторая жена Игичея.
Жены сыновей прилежно рожали Екмычею внуков, новых воинов и охотников. Не оскудевает юрт Екмычея богатырями, и на этот раз, наверно, будет мальчик, все приметы на мальчике сходятся: и месяц плавает по Небесной реке рогами вперед, и медведя видели возле самого селения – лесной дедушка всегда приходит посмотреть на будущего охотника, боится за своих детей.
Воины тоже припомнили разные добрые приметы, говорили о них долго и подробно, как будто только это занимало сейчас их головы. На молодого Юзора, обмолвившегося было о городьбе больших соров для осенней ловли рыбы, урты посмотрели неодобрительно. Ведь известно, что к городьбе не приступали из-за русских лодок, которые приплыли на Обь-реку, и даже простое упоминание о сорах было равнозначно прямому вопросу: придут ли русские в юрт Екмычея и что собирается делать князь? А спрашивать князя считалось неприличным. Придет время, и он расскажет своим уртам обо всем, что посчитает нужным рассказать…
Юзор, почувствовав молчаливое неодобрение старших, смутился и отодвинулся от костра.
Тем временем рабы вывели из выли-хота [86] упирающегося, испуганно всхрапывающего оленя. Умерщвлять оленя для богатырского пиршества полагалось самому уважаемому воину, достигшему возраста мужской мудрости и отличившемуся на войне. Нельзя было проливать на землю кровь оленя – животное убивали одним ударом обуха топора по голове. Воины ревниво поглядывали друг на друга, ожидая, кого выберет князь.
– Покажи свою силу, Ешнек! – помедлив, произнес Екмычей.
Коренастый воин в распахнутом на груди халате проворно вскочил, вытащил из-за пояса топор на короткой рукоятке. Урты удовлетворенно склонили головы. Ешнек – славный воин, достойный этой чести. Он храбро сражался на войне, а в прошлом году один добыл зверя для медвежьего праздника – отправился в лес и убил копьем. В одиночку отваживались ходить на медведя только, самые большие богатыри…
Чуть раскачиваясь на кривоватых толстых ногах, Ешнек подкрадывался к оленю. Рабы расступились, удерживая оленя за ешь-юх [87] вытянутыми руками. Ешнек высоко подпрыгнул и обрушил топор на голову оленя. Обернувшись, показал обух топора князю: крови не было.