За столетие до Ермака

Крещеный вогулич Кынча, которого уехавший с Федором Брехом Емелька оставил при воеводах вместо себя, говорил, что теснины будут еще сто верст, но потом левый берег Лозьвы сгладится. Там и будут первые юрты.
Так и оказалось. По правому борту высились утесы, бурлила быстрина, а по левому потянулись светлые прибрежные леса, зеленые луговины, песчаные плесы. Дальше ржавели болота, а за болотами – снова леса, дремучие и темные, пронизанные синими струями туманов. Только на узкой полосе суши, между рекой и болотами, селились на Лозьве люди. В дальние, заболотные леса вогуличи уходили зимой, когда болота вымерзали, и лесовали там до весны. Добывали зверя разными хитроумными способами. На много верст ставили жердевые заборы, загоняли лосей к немногим свободным проходам, где их ждали охотники и убивали стрелами. Рыли на медведей глубокие ямы-ловушки с острыми кольями на дне, прикрывали их сверху еловыми лапами и припорашивали снегом. Настораживали возле звериных троп большие самострелы – тоже на лося, на медведя. Ставили силки и петли на зайцев, которых было множество в здешних лесах. Белок и соболей стреляли из луков тупыми стрелами, чтобы не испортить шкурку. Зимой в селениях у реки оставались только неходячие старики и дети. Но сейчас была не зима – рыболовное лето.
– Будут люди, будут! – заверял Кынча. – Еще немного вниз по реке пробежим – и будут!
Салтык слушал Кынчу, покойно развалившись в кресле на корме головного насада – простоволосый, в распахнутой на груди белой рубахе, по-домашнему размягченный. Привычным, будничным стало судовое шествие. Казалось Салтыку, что самое трудное уже позади, раз благополучно перевалили через Камень.
Сражения с вогульским князем Асыкой он не боялся. Не сильней, поди, вогуличи, чем татары. А татарских воинов воевода Салтык и на Угре-реке огненным боем отгонял, и после, когда ходил со служилым царевичем Нурдовлетом в Дикое Поле, бивал неоднократно. Да и будут ли вогуличи крепко стоять за Асыку? Емелька уверял, что не будут, если их не обижать. А может, и помогать воеводам будут, если договориться со старейшинами, одарить их красным товаром…
Затем и послан был вперед Емелька-Емельдаш, чтобы везде говорил старейшинам: не с войной идет судовая рать, предлагает государь Иван Васильевич людям защиту и милость свою, а ясак будет легкий…
Получился ли у Емельки-Емельдаша мир со старейшинами, пока что неизвестно. Вот доплывет судовая рать до первого селения, видно будет. Сомнения иногда тревожили Салтыка, а вообще-то он Емельдашу верил. Не должен слукавить Емельдаш, лютый враг он князю Асыке. Но сомнений своих Салтык не являл, наоборот, говорил о Емельдаше только хорошее, вроде бы поручался за него. Князь Федор Курбский даже съязвил как-то: «Хвалишь ты Емельку, словно родича!» На что Салтык ответил не задумываясь: «Все мы в государевом деле родичи!» Ответил так и пожалел потом: обиделся князь, понял так, будто Салтык его с вогуличем уравнивает. А обижать князя не стоило, только-только налаживалось между ними хрупкое взаиморасположение. К слову сказать, недолго князь Федор хранил обиду, опять помягчел к Салтыку. И у Салтыка от сердца отлегло, спокойно стало…
Плывут, плывут вдоль бортов берега. Воеводы Осип Ошеметков, Алферий Залом, Фома Кромин вместе с Салтыком в тенечке сидят, благодушествуют. Без князя Курбского вольнее дышалось, свободнее говорилось: переменчивый нрав у князя, чуть что не по нему – вскинется, оборвет высокомерно, а потом сам же обидится. Но в нынешнем отсутствии князя Федора обиды не было. Просто надоело ему болтаться по палубе, смотреть на безлюдные берега, уединился он в своей каморе и велел не тревожить, пока не добегут до первого вогульского селения. Его-де княжеское дело воевать и посольства править, а судовую рать пусть кормщики ведут. Но Тимошка Лошак – глаза и уши князя – постоянно возле воевод торчит, прислушивается.
Да Бог с ним, пусть слушает. Между собой воеводы говорили мало, больше вогулича Кынчу расспрашивали о местных обычаях. Навряд ли интересно князю, как вогуличи ловят рыбу запорами  [55], как плетут из крапивного волокна колыданы и сыры  [56] и окрашивают их в коричневый цвет настоем коры черемухи, чтобы рыба не видела ячеек сети, как вытапливают в больших котлах рыбий жир и, смешивая его с толченой сухой рыбой, приготовляют варку – незаменимую пищу для охотников, которая сохраняется без порчи до следующей весны. И мясо умеют вогуличи долго сохранять, и боровую дичь, провялив на солнце или прокоптив над огнем. Ягоды сушат: черемуху, черную смородину, бруснику, шиповник, чернику, – приправляют ими пищу. Постоянно, от старца до мальца, жуют лиственничную смолу, которая будто бы предохраняет от черной болезни – цинги.
  
Салтык слушал, запоминал. Впереди многие месяцы пути по сибирским землям, а может, и зазимовать придется. Как обойтись тогда без вогульской пищи? Это его, воеводы, дело – позаботиться о пропитании войска.
Но эта забота не сиюминутная – завтрашняя. А пока думал воевода, как там дела у Федора Бреха и Емельки-Емельдаша? Сумели ли они поладить со старейшинами юртов? Если будет мир с вогуличами, будет и пища, и скорое возвращение домой…
Сколько ни думай, а сомнения могла разрешить только встреча с вогуличами. Быстрее бы добежать до первого селения…
Еще один поворот реки – и на неширокой поляне, возле самой воды, стоят островерхие берестяные шалаши, похожие на русские шлемы, дымятся костры.
Салтык перегнулся через борт, напряженно вглядываясь. Нет, не бегут вогуличи к лесу – спасаться от судовой рати, – на берегу стоят!
Женщины в длинных рубахах из крапивного полотна, вышитого крестом синей и красной шерстью, со множеством медных и серебряных колец. Детишки в штанах из рыбьей кожи, которые поднимались до самых подмышек и держались на лямках, перекинутых через плечо. Мужчины в халатах из грубого сукна, в узких штанах, в мягких сапогах, сшитых из разноцветных камусов  [57]; на поясах ножи висят, другого оружия не видно.
Столпились вогуличи у воды, руками приветственно машут.
У Салтыка отлегло от сердца: замирились Федька и Емелька со старейшинами!
Легкая лодка-берестянка проворно побежала от берега к княжескому насаду. Среди бурых вогульских халатов и черных голов с торчащими косицами Салтык увидел на берестянке белую русскую рубаху и шапку с лисьей опушкой, какие носили мирные вогуличи на Каме. Пригляделся: так и есть, один из Емелькиных послужильцев. Имени его Салтык не помнил, но лицо было знакомое.
Тимошка Лошак загрохотал сапожищами по палубе: кинулся звать князя. Салтык и воеводы понимающе переглянулись. Честолюбив князь Федор, не упустит случая самолично встретить первое вогульское посольство.
Берестянка мягко прислонилась к насаду. Ратники, перегибаясь через борт, протягивали вогуличам руки, помогали взойти на палубу. Неслышно ступая мягкими сапогами, вогуличи кучкой пошли к корме, где под трепещущими стягами гордо восседал в кресле князь Федор Семенович Курбский Черный. Панцирь из посеребренных железных пластинок облегал широкую грудь князя Федора, высокая бобровая шапка алела бархатным верхом, на красных сафьяновых сапогах с острыми, загнутыми вверх носами – жемчужное шитье, рукоятка сабли искрится самоцветами. На устах князя приветливая улыбка, но глаза из-под густых бровей глядят строго, властно. На что уж привык за время похода Салтык к князю, но и он залюбовался. Величествен был князь Федор Семенович, такому только послов принимать, державу представлять достойно!
Вогуличи замерли, ошеломленные и восхищенные. Даже Емелькин послужилец заробел (вспомнил Салтык, что Отей его звали), на колени перед княжеским креслом рухнул, будто холоп. Так и говорил – на коленях стоя, – а вогуличи согласно кивали, словно понимали что по-русски.
Отя рассказал, что вогуличи приняли Федора Бреха и Емельдаша с честью, называли Емельдаша своим князем, а Федора – братом его, что означает: тоже приняли за своего. Старейшины решили не посылать воинов князю Асыке и с русскими не воевать. Пусть воеводы плывут по Лозьве-реке спокойно, без опасения, во всех паулах их принимать будут как гостей – по-доброму. Но Емельдаш советует одаривать старейшин. Подарки старейшины ценят больше всего, не из корысти ценят, но как знак доброго расположения. А если войску понадобится рыба, вяленое мясо или еще что-нибудь, пусть за все взятое воеводы отплачивают железным товаром, хорошими ножами и топорами, но дают не помногу: железа у вогуличей мало, дорожат они железом, за один ножик тушу лося отдают. И еще советовал Емельдаш не забирать вогульских воинов силой в свою рать. Лозьвенские вогуличи потому и откололись от князя Асыки, что требовал он воинов наперекор воле старейшин. Но если кто из воинов сам пожелает с судовой ратью идти, пусть воеводы не сомневаются – вогуличи не изменят. Клянутся воины перед походом на медвежьей лапе и ту клятву держат крепко…