Пара Нага (ЛП)

— Оба аспекта твоей природы имеют ценность, — продолжает он; его язык пробует на вкус мой усиливающийся запах. — Твой обман, однако, её не имеет.
— Это был не обман, — автоматически парирую я; научная точность берет верх даже сквозь ужас. — Это было химическое подавление биологических императивов, которые помешали бы мне внести свой вклад в ботанические исследования после Завоевания.
  
Звук отдается эхом в его массивном теле — нечто среднее между весельем и одобрением.
— Впечатляющая формулировка для омеги, входящей в фазу ускорения течки. Твой интеллект остается острым, даже когда физиология сдается.
— Ничего не сдается, — огрызаюсь я, возобновляя борьбу с его кольцами, несмотря на их непоколебимую силу. Это усилие посылает еще один импульс жара по телу; новая влага выступает в унизительном ответе на трение его чешуи о мою всё более чувствительную кожу.
— Твой сознательный разум может сопротивляться, — замечает Неззар; его мелодичный голос падает до более глубокого регистра, который каким-то образом резонирует прямо с первобытной частью моего мозга. — Но твоя биология говорит правду. Ты входишь в фазу ускорения течки. Через несколько часов ты будешь умолять о завершении альфой.
— Никогда, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, даже когда очередная волна нежеланного возбуждения превращает мое неповиновение в насмешку.
Его улыбка обнажает зубы, слишком острые для моего спокойствия; язык снова мелькает наружу, чтобы попробовать мои усиливающиеся феромоны.
— Самый захватывающий аспект течки омеги — это то, как она устраняет нечестность. Тело не может поддерживать обман, когда биологические императивы утверждают свое господство.
Я хочу поспорить, хочу продолжать настаивать, что моя сила воли может преодолеть простые физиологические реакции, но именно в этот момент мое тело решает предать меня окончательно. Волна жара, не похожая ни на что испытанное ранее, обрушивается на меня, превращая кости в жидкость и вырывая непроизвольный звук из горла — наполовину вздох, наполовину стон.
— Поразительно, — бормочет Неззар; янтарные глаза расширяются, пока он с хищной точностью интерпретирует мои непроизвольные реакции. — Твои подавители должны были быть необычайно сложными, чтобы сдерживать столь мощную биологию омеги. Откат течки будет соответственно интенсивным.
Мой научный разум немедленно понимает, что он имеет в виду. Пять лет химического подавления создали идеальные условия для биологического бунта — моя физиология теперь гиперкомпенсирует ускоренным развитием течки. То, что должно было прогрессировать от двадцати четырех до сорока восьми часов, может сжаться до считанных часов. Это следствие пугает меня больше, чем физическое ограничение его колец.
— Пожалуйста, — повторяю я, ненавидя то, как это слово всё больше похоже на мольбу. — В моей лаборатории есть экстренные подавители. Просто позвольте мне принять их, и мы сможем обсудить альтернативные договоренности. Я могу продолжить свои исследования под надзором. Я могу…
— Продолжать обманывать нас? — перебивает Неззар; его кольца едва заметно сжимаются вокруг меня. Не больно, но это недвусмысленное напоминание о моем полном бессилии. — Продолжать нарушать Закон Завоевания, скрывая свое истинное предназначение? Этой опции больше не существует, доктор Уилсон.
Использование моего профессионального титула на мгновение дезориентирует меня. Каким объемом информации обо мне он владеет? Как долго он питал подозрения?
— Вы осведомлены о моем положении, — осторожно констатирую я.
— Я осведомлен о твоем вкладе в ботанические исследования, — подтверждает он, сдвигая свою массивную фигуру, чтобы начать транспортировать нас прочь из экспериментальной секции. Его кольца сохраняют хватку вокруг меня, но теперь он перемещает меня — пункт назначения неизвестен, и эта неопределенность запускает новую волну паники в моей системе. — Я также осведомлен, что этот вклад исходил от незарегистрированной омеги, незаконно подавляющей свою природу. Оба факта влияют на мое решение относительно твоего устройства.
— Решение? — эхом отзываюсь я; холодный ужас формируется, несмотря на жар, затапливающий мою систему. — Вы уже определили, что со мной будет?
Его вертикальные зрачки фиксируются на мне с обескураживающей сосредоточенностью.
— Согласно стандартному протоколу, незарегистрированные омеги — особенно те, кто использует незаконные подавители, — немедленно переводятся в центры разведения. Своим обманом они лишаются права на индивидуальное присвоение.
Центры разведения. Стерильная, клиническая среда, где неприсвоенные омеги назначаются совместимым альфам на основе генетических алгоритмов. Где течки вызываются химически и поддерживаются на искусственном уровне, обеспечивая постоянную фертильность. Где потомство забирают сразу после рождения в специализированные ясли, пока родители-омеги продолжают цикл разведения.
Мой худший кошмар, озвученный с абсолютной точностью.
— Но вы не следуете стандартному протоколу, — замечаю я, цепляясь за подтекст в его словах. — Иначе мы бы направлялись в центр обработки, а не… — Я оглядываюсь, пытаясь определить пункт назначения, пока мы продвигаемся глубже в тепличный комплекс.
— Верно. — Его язык снова пробует воздух, улавливая всё более сладкие ноты в моем запахе, пока течка прогрессирует вопреки ментальному сопротивлению. — Твои исследования слишком ценны, чтобы тратить их на стандартизированные задачи по разведению. Твое знание ботанических соединений, в частности тех, что применяются при создании подавителей, указывает на исключительное понимание химических взаимодействий.
Он делает паузу; янтарные глаза изучают мое выражение лица с расчетливостью, которая пугает меня больше, чем простая агрессия альфы.
— Такой опыт следует сохранять, направлять, использовать. А не разбавлять в систематическом подходе центра разведения.
Понимание выкристаллизовывается с тошнотворной ясностью.
— Вы присваиваете меня себе.
Это не вопрос, но он слегка наклоняет голову в знак согласия.
— Твой интеллект принадлежит лаборатории. Твоя биология омеги требует надлежащего присвоения альфой. Я могу удовлетворить оба требования.
Двойственная природа его утверждения — признание моей научной ценности при одновременном установлении прав собственности на мое тело — создает когнитивный диссонанс настолько глубокий, что мне трудно сформулировать ответ. Часть меня — независимый исследователь, выживавший пять лет благодаря интеллекту и химическим манипуляциям, — абсолютно отвергает это. Но, к моему ужасу, другая часть — биология омеги, теперь вырывающаяся из-под химического подавления, — откликается с предательским интересом.
— А если я откажусь? — выдавливаю я, хотя мы оба понимаем пустоту этого вопроса. По Закону Завоевания омеги не имеют права отказываться от присвоения. Особенно незарегистрированные омеги, пойманные на использовании запрещенных подавителей.
— Тогда ты демонстрируешь на удивление слабые аналитические способности для человека с твоим научным бэкграундом, — отвечает он; его кольца корректируют хватку, пока мы идем через ту часть оранжереи, куда у меня никогда не было допуска. — Это не переговоры, доктор Уилсон. Это уведомление.
Очередная волна жара пульсирует во мне, вызывая непроизвольный скулеж, который я не могу подавить. Интенсивность возрастает в геометрической прогрессии, подтверждая мои страхи. Без моих тщательно разработанных подавителей мое тело стремительно мчится к тому, что пять лет химии держали в страхе.
  
Мы продвигаемся всё глубже в закрытые секции, минуя барьеры безопасности, которые были бы непреодолимы для меня одной. Растительность заметно меняется — больше экзотических образцов, многие из которых мне незнакомы, несмотря на мои обширные познания в ботанике. Влажность усиливается еще больше, температура поднимается до уровней, явно оптимизированных для физиологии нагов, а не для комфорта человека.
— Куда вы меня несете? — спрашиваю я, борясь за сохранение контроля над голосом, пока пот бисером выступает на моей всё более отзывчивой коже.