Пара Нага (ЛП)

Без подавителей или недавней беременности, способных ее отсрочить, мое предательское тело с удвоенной силой возвращается к нормальным ритмам омеги. Хуже того, месяцы химического вмешательства — подавители, зависимость от яда, беременность, очистка при эвакуации — создали в моей эндокринной системе идеальный шторм. Словно сжатая до предела пружина, которая теперь высвобождается с катастрофической силой.
  
Я пытаюсь каталогизировать свои симптомы с научной отстраненностью: повышенная температура (на 1,8 градуса выше базовой), гиперчувствительность (трение ткани о кожу ощущается как наждачка), эмоциональная нестабильность (разочарование грозит вылиться в слезы из-за простой ошибки в молекулярных расчетах). Классические индикаторы приближающейся течки, но усиленные до кошмарных масштабов.
Дверь в лабораторию отъезжает в сторону с тем самым шелестящим шипением, которое стало таким же привычным, как биение моего собственного сердца. Мне не нужно поднимать глаза, чтобы понять, что это Неззар — мое тело распознает его молекулярную сигнатуру еще до того, как сознание фиксирует его присутствие. Мои запаховые железы мгновенно активируются, транслируя феромоны с унизительной готовностью, а между бедер скапливается влага в томительном предвкушении.
— Твой запах изменился, — замечает он; его голос обманчиво мягок для существа, способного раздавить меня без малейших усилий.
Я стою к нему спиной, сгорбившись над своими исследованиями, как будто увлечение молекулярными структурами может каким-то образом подавить биологический ураган, нарастающий внутри меня.
— Я в порядке.
Его смех — низкий, резонирующий — звук, от которого в моем лоне собирается свежая порция влаги.
— Ложь тебе не к лицу, маленькая ученая. Запах твоей течки мог бы мертвого поднять. Я даже отсюда чувствую твою готовность.
Когда я наконец поворачиваюсь к нему, от увиденного у меня едва не подкашиваются ноги. Его зрачки сузились в вертикальные щели, золотистые радужки горят хищной концентрацией. Его язык то и дело мелькает в воздухе, пробуя мои нарастающие феромоны в пространстве между нами. Но красноречивее всего его нижние кольца — то, как они беспокойно скользят по полу, их узоры выдают инстинктивную реакцию альфы, которую он явно изо всех сил пытается контролировать.
И все же он сохраняет ту выдержку, которую демонстрировал с момента моего возвращения. Несмотря на биологический императив, пульсацию которого под его чешуей я могу буквально видеть, он держится на расстоянии. Закон Завоевания позволил бы ему присвоить меня мгновенно — у ведомых течкой омег нет законного права на отказ. Однако он остается неподвижным, наблюдая за мной с интенсивностью, которая обжигает сильнее моего нарастающего жара.
— Доступно медицинское вмешательство, если ты хочешь это подавить, — предлагает он, и слова звучат грубее, чем его обычная безупречная дикция.
Ситуация создает критическую точку принятия решения, которую я больше не могу избегать. Химическое подавление или биологическое подчинение. Выбор, который он мне обещал, становится неизбежным и пугающе немедленным.
— Насколько эффективным будет подавление? — выдавливаю я, цепляясь за научный интерес, как за спасательный круг в бурных водах.
— Учитывая твое текущее состояние? В лучшем случае незначительно. — Его честность ранит сильнее, чем ложные утешения. — Твоя система перенесла значительную химическую травму. Дальнейшее подавление грозит необратимым повреждением эндокринной системы.
Ну разумеется, блядь. Вселенная просто обожает свою маленькую иронию, не так ли?
Три дня я пытаюсь совершить невозможное — работаю превозмогая первые симптомы течки, словно чистое упрямство способно перебороть миллионы лет эволюционной биологии. Неззар предоставляет яд медицинского назначения, чтобы предотвратить ломку, тщательно избегая при этом любого собственнического поведения. Я настраиваю климат-контроль, чтобы бороться с повышающейся температурой тела. Мы сохраняем профессиональную дистанцию, обсуждая параметры исследований, на которых ни один из нас не может полностью сосредоточиться.
Это самый сложный фарс, в котором я когда-либо участвовала, и он обречен на впечатляющий, унизительный провал.
К третьему вечеру моя течка выходит за рамки любой надежды на контроль. Кожа горит так, словно меня окунули в кислоту, каждое нервное окончание кричит об облегчении. Специальная одежда для сна, предоставленная Неззаром, ощущается как зазубренный металл на моей сверхчувствительной плоти. Влага скапливается между бедер в таком изобилии, что я бросила попытки оставаться сухой; простыни подо мной промокли насквозь, хотя я уже дважды их меняла.
Хуже всего пустота. Боль настолько глубокая, что она выходит за рамки физического дискомфорта, превращаясь во что-то близкое к экзистенциальной агонии. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, мышцы спазмируют с такой силой, что я сворачиваюсь клубком, скуля от боли.
Через стену я слышу, как Неззар беспокойно движется в своем целебном бассейне. Запахи, которые я источаю, должно быть, пытают его — альфу, которому отказано в его биологическом императиве, вынужденного сопротивляться присвоению омеги в самый разгар течки всего в нескольких метрах от него. Выдержка, которую он проявляет, бросает вызов всему, чему меня учили о нагских альфах и их инстинктах.
И вдруг, с идеальной ясностью, прорезающей гормональный хаос, я понимаю, что мне нужно сделать.
Не только из-за биологии. Не из-за зависимости. И не из-за обстоятельств, неподвластных моему контролю.
А потому, что я сама это выбираю.
Эта разница бьет по мне с сейсмической силой — разница между принудительным подчинением и осознанной капитуляцией. Между принуждением и согласием. Между тем, когда с тобой что-то делают, и активным решением сделать это самой.
Подняться с влажных простыней — все равно что двигаться в густой жидкости, каждое движение требует невероятной концентрации. Тонкий шелковый халат липнет к моей покрытой испариной коже, пока я иду к покоям Неззара. К тому моменту, как я добираюсь до его двери, я едва стою прямо; ноги дрожат от напряжения, пока я борюсь с потребностью тела принять позу подчинения омеги, укоренившуюся в моей ДНК.
Я не стучу. Ведомая течкой потребность сдирает социальные условности, как едкая кислота, растворяющая металл.
В его покоях поддерживается более высокая влажность, чем та, что обычно комфортна для человека; атмосфера тяжела от богатой минералами влаги, поддерживающей физиологию нагов. Специализированное освещение придает всему сине-зеленый оттенок, напоминающий о глубоких океанских водах. Вдоль стен выстроились растения, усиливающие запахи, которые я помогала выращивать — их биохимические выбросы предназначены для усиления феромонов; только сейчас я понимаю, что этот выбор был намеренной подготовкой к этому самому моменту.
В центре комнаты большую часть пола занимает целебный бассейн — не вода в традиционном смысле, а взвесь питательных веществ и минералов, поддерживаемая при точной температуре. Неззар полулежит в его глубинах; его чешуя блестит переливающимися узорами, которые приходят в движение, когда он замечает мое появление.
Верхняя часть его тела поднимается из бассейна с текучей грацией; богатый питательными веществами раствор стекает с его мощной фигуры ручейками, очерчивающими рельефную мускулатуру торса, прежде чем исчезнуть на более змеиной нижней половине. Даже в тусклом свете я вижу тот момент, когда его контроль дает трещину — зрачки сужаются до микроскопических щелей, по чешуе пробегает рябь изумрудных и сапфировых волн, язык высовывается так быстро, что сливается в размытое пятно во влажном воздухе. Безошибочно узнаваемая выпуклость под чешуей выдает его растущее возбуждение; его члены уже шевелятся в своей защитной щели.
  
— Я выбираю это, — заявляю я, и слова звучат на удивление твердо, несмотря на поглощающее меня изнутри пекло. Мои руки тянутся к поясу халата, я медленно развязываю его, а затем позволяю ткани соскользнуть с плеч и упасть к моим ногам. — Не только из-за биологии, но с полным пониманием того, что это значит.