Пара Нага (ЛП)

— Не плен, — поправляет Неззар; его мелодичный голос не выражает ни жестокости, ни сострадания. — Адаптация. Эволюция, ускоренная биохимическим вмешательством. Твое тело распознало то, чему сопротивляется твой разум — наша биологическая совместимость превосходит условные границы.
Я хочу отвергнуть то, как он представляет мою зависимость эволюционным продвижением, а не вынужденной привязанностью. Но ученый во мне признает неудобную правду, скрывающуюся за его словами. Мое тело с поразительной эффективностью адаптировалось к межвидовому биохимическому обмену, который должен был быть невозможным.
  
— Что произойдет, когда наступит моя следующая течка? — спрашиваю я; этот вопрос таился на задворках сознания неделями.
Его чешуя слегка трется о мою кожу — эквивалент задумчивости у нагов. — С учетом установившейся адаптации к яду интенсивность, вероятно, превзойдет твой первый цикл. Завершение связывания обычно происходит во время второй течки.
Завершение. Будто мое текущее состояние представляет собой лишь предварительную фазу чего-то более глубокого. Это должно бы меня ужасать — и ужасает, — но под страхом скрывается тревожное любопытство относительно того, какие еще изменения могут проявиться в моей измененной биологии.
— Отдыхай, — бормочет Неззар; его кольца поправляются вокруг моей изможденной фигуры. — Твоей системе требуется восстановление после стресса отмены.
Когда сознание угасает, одна мысль следует за мной в тревожные сны: я больше не просто Лайра Уилсон, исследователь-ботаник, рожденная омегой. Я становлюсь чем-то не полностью человеческим и не нагом; моя личность трансформируется вместе с моей биохимией. Вопрос, преследующий меня, заключается не в том, сбегу ли я из этого плена, а в том, останется ли хоть что-то от меня прежней, если я каким-то образом всё-таки это сделаю.
  
Глава 9
 
ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЕ ОПАСНОСТИ
Лаборатория стала моим убежищем и моей тюрьмой. Иронично, учитывая, что она напрямую соединяется с покоями, где Неззар каждую ночь присваивает меня с методичной тщательностью. Но здесь, в окружении образцов и оборудования, я почти могу притворяться, что всё еще остаюсь тем ученым, которым была раньше — до того, как течка, яд и плен переписали мое существование.
Почти.
Если не считать дрожи, которая начинается как по часам каждый день после полудня. Если не считать того, как мои обостренные чувства отслеживают местоположение Неззара по всему комплексу с точностью компаса, указывающего на магнитный север. Если не считать того, с какой унизительной готовностью мое тело предвкушает его возвращение каждый вечер.
Сегодняшний проект отвлекает меня от приближающейся послеобеденной дрожи. Я изучаю химические свойства различных ботанических образцов под предлогом медицинских исследований. Чего Неззар не знает — и в чем я сама себе едва признаюсь, — так это того, что я ищу нечто, способное противодействовать зависимости от яда. Не для того, чтобы сбежать от него окончательно; эта мечта умерла, когда я испытала настоящую ломку. Но, возможно, что-то, чтобы контролировать симптомы, отвоевать хоть крупицу автономии у химических цепей, привязывающих меня к нему.
— Твои успехи исключительны, — голос Неззара прерывает мою сосредоточенность, когда он входит в лабораторию.
Я слегка вздрагиваю, хотя не должна бы удивляться — мое тело почувствовало его приближение еще до того, как он появился, а пульс участился в предвкушении его близости.
— Предоставленные вами образцы… проливают свет на многое, — отвечаю я, стараясь сохранять нейтральный тон, несмотря на прилив облегчения, который его присутствие приносит моей изголодавшейся по яду системе. — Ваша система ботанической классификации сложнее, чем я ожидала.
Он перемещается по лаборатории с плавной грацией; его чешуя ловит специализированное освещение переливчатыми волнами.
— Наги изучали растительные соединения тысячелетиями. То, что люди понимают в ботанической медицине, лишь скользит по поверхности огромного океана знаний.
Это высокомерие должно было бы меня раздражать. Вместо этого я ловлю себя на том, что киваю с неохотным согласием. Его озарения за последние недели раскрыли такие глубины научного понимания, каких я никогда не встречала в человеческой исследовательской литературе.
— Я принес тебе кое-что необычное, — говорит он; его кольца смещаются, открывая специализированный блок изоляции, которого я раньше не замечала. — Нечто, что ты можешь счесть особенно… интригующим.
Мое обостренное зрение немедленно улавливает необычную химическую сигнатуру, исходящую от герметичного контейнера — сложные молекулярные паттерны, не похожие ни на что из изученного мной с момента поимки. Вопреки здравому смыслу научное любопытство побеждает осторожность.
— Что это? — спрашиваю я, не в силах скрыть интерес.
Янтарные глаза Неззара изучают меня с этим тревожным сочетанием научного наблюдения и собственнического удовлетворения.
— Фосфоресцирующая орхидея из самой глубокой секции комплекса. Мало кто из людей когда-либо видел её, и никто не изучал напрямую. Согласно традициям нагов, она усиливает психические связи между совместимыми особями.
Он активирует блок изоляции, открывая образец, от которого у меня перехватывает дыхание. Орхидея пульсирует мягким лазурно-зеленым свечением; её биолюминесценция синхронизирована с тем, что кажется её дыхательным циклом. Сквозь свое обостренное ядом восприятие я вижу сложные химические сигнатуры, кружащиеся вокруг неё в узорах, слишком замысловатых для полного понимания.
— Она… поразительна, — выдавливаю я, придвигаясь ближе вопреки своей обычной осторожности.
— И к тому же чрезвычайно токсична для большинства людей, — добавляет Неззар; его язык пробует мои возбужденные феромоны в воздухе. — Но с твоей адаптацией ты могла бы воспринять те аспекты её свойств, которые ускользали даже от исследователей-нагов.
Я смотрю на образец; в голове проносятся варианты. Нейронные пути. Психические связи. Если эта орхидея влияет на химию мозга так, что создает связи между личностями, возможно, она содержит соединения, которые могли бы помочь мне понять — и потенциально разрушить — ядовитые узы, приковывающие меня к Неззару.
— Могу я её изучить? — спрашиваю я, уже потянувшись за специальными перчатками, предназначенными для работы с токсичными образцами.
— С осторожностью, — предупреждает он, придвигаясь ближе, пока его чешуя не задевает мою руку, посылая нежеланное осознание по моей коже. — Пыльца может вызвать тяжелые реакции даже при минимальном воздействии.
— Я знаю надлежащие протоколы изоляции, — напоминаю я ему, на миг забывая о своем статусе пленницы, когда на поверхность всплывает профессиональная гордость.
Его чешуя идет рябью, в чем я уже научилась распознавать веселье.
— Конечно знаешь, маленький ученый. Но твои обостренные чувства могут создать неожиданные уязвимости. Я скоро вернусь, чтобы проверить твои успехи.
Он оставляет меня наедине с исследованиями, хотя я чувствую фантомное давление его колец еще долго после его ухода. Дрожь от ломки должна начаться скоро, но завораживающие свойства орхидеи захватили мое внимание настолько полно, что я едва замечаю первые предупреждающие знаки.
Под специализированным защитным экраном я начинаю предварительный анализ. Клеточная структура орхидеи раскрывает паттерны, с которыми я никогда не сталкивалась — специализированные везикулы, содержащие нечто похожее на аналоги нейротрансмиттеров, которые напрямую взаимодействовали бы с химией мозга млекопитающих. Еще более интригующими являются микроскопические нити, пронизывающие всю её структуру, создавая нечто, почти напоминающее примитивную нервную систему внутри самого растения.
  
— Ты создаешь мосты между разумами, — бормочу я пульсирующему образцу, на мгновение забыв, что говорю вслух. — Ты каким-то образом связываешь мысли.