Пара Нага (ЛП)

— Я в порядке, — лгу я, заставляя пальцы не дрожать, пока калибрую оборудование. Этот обман не убеждает никого из нас. Его язык пробует воздух между нами, ощущая мой дискомфорт.
— Твои симптомы отмены проявляются на два часа раньше, чем вчера, — отмечает он с клинической отстраненностью, которая почему-то кажется более вторгающейся, чем его присвоение. — Адаптация прогрессирует.
  
Меня возмущает его наблюдение, возмущает, что он следит за моей зависимостью с той же научной точностью, какую я применяю к своим ботаническим образцам. И еще больше меня возмущает его правота.
— Мое следующее присвоение запланировано только на вечер, — отвечаю я, намеренно сосредотачиваясь на показаниях анализатора. — Я справлюсь.
Он изучает меня этими нечитаемыми глазами рептилии.
— Как пожелаешь.
Последующие часы превращаются в упражнение на упрямую выносливость. Кожа кажется стянутой, нервные окончания беспорядочно вспыхивают фантомными ощущениями. Концентрация становится всё более неуловимой; мои обостренные чувства предают меня, так как каждый стимул многократно усиливается до почти невыносимого уровня. Лабораторное освещение будто атакует сетчатку. Тихое гудение оборудования превращается в сверление барабанных перепонок. Даже легкие потоки воздуха из вентиляционной системы ощущаются как наждачная бумага на моей гиперчувствительной коже.
Несмотря ни на что, я заставляю себя продолжать работать. Это значит больше, чем просто комфорт — это попытка сохранить хоть какие-то остатки автономии в моем плену. Если я даже не могу контролировать, когда получаю яд, какая свобода воли у меня остается?
К вечеру я едва держусь на ногах. Моя внутренняя температура беспорядочно скачет — в один миг я замерзаю, в следующий — горю. Зрение искажается, несмотря на обостренную остроту, которую обычно дает яд. Когда Неззар появляется на пороге лаборатории, и его чешуя отражает угасающий дневной свет переливчатыми узорами изумруда и сапфира, я симулирую безразличие.
— Пора, — просто констатирует он.
— Я здесь еще не закончила, — выдавливаю я, хотя мой голос звучит отдаленно даже для моих собственных ушей.
Его язык мелькает наружу, пробуя химическую бурю моей ломки.
— Твои исследования никуда не денутся. Твоему телу требуется внимание.
— Нет. — Слово вырывается резче, чем я задумывала; отчаяние, замаскированное под неповиновение. — Я выбираю продолжить работу.
Выбор. Иллюзия, за которую я цепляюсь, несмотря на подавляющие доказательства обратного.
Неззар изучает меня; его массивная фигура неестественно неподвижна — манера, присущая только видам рептилий.
— Очень хорошо, — наконец отвечает он; его кольца смещаются, когда он поворачивается, чтобы уйти. — Позови, когда будешь готова.
Неожиданная уступчивость на мгновение прорезается сквозь мои симптомы. Я ожидала силы, ожидала, что его кольца обовьют меня независимо от моих протестов. Свобода выбора кажется обманом внутри обмана, но я всё равно хватаюсь за неё.
— Я не позову, — заявляю я его удаляющейся спине. — Не сегодня.
Он останавливается, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня через плечо.
— Посмотрим.
Два часа спустя я понимаю жестокость его вседозволенности. Ломка переросла из дискомфорта в настоящую агонию. Мои мышцы беспорядочно сокращаются, сводимые спазмами, от которых я задыхаюсь. Мои обостренные чувства превратились в орудия пытки: каждый цвет ослепительно ярок, каждый звук болезненно резок, каждая текстура на коже — как раскаленные иглы. Прекрасная лаборатория, обычно служащая интеллектуальным убежищем, стала камерой сенсорных пыток.
Я падаю на прохладный пол, сворачиваясь в защитную позу, когда очередная волна мышечных сокращений разрывает меня. Пот пропитывает мою простую одежду, тело одновременно горит в лихорадке и дрожит от озноба. Рациональная часть моего разума — ученый, который наблюдает даже тогда, когда страдает женщина, — отмечает сходство с тяжелой опиоидной ломкой. Яд захватил аналогичные неврологические пути, создав зависимость более глубокую, чем могло бы достичь любое человеческое вещество.
Время теряет смысл, пока я лежу там; реальность распадается на бессвязные моменты ясности между волнами боли. Я смутно регистрирую, как открывается дверь лаборатории, как внушительная фигура Неззара приближается с той плавной грацией, которая противоречит его размеру.
— Поразительно, — бормочет он, глядя на мою содрогающуюся фигуру. — Твои симптомы отмены проявляются интенсивнее, чем в любом предыдущем исследовании. Нейронная связь кажется исключительной как по силе, так и по специфичности.
Даже сквозь страдания я распознаю его тон — не жестокий, а научно заинтригованный. Я представляю для него образец, особенно интересного объекта исследования, демонстрирующего неожиданные реакции. Это осознание должно бы привести меня в ярость, но у меня нет сил ни на что, кроме базового выживания.
— Помогите мне, — шепчу я; гордость отброшена перед лицом биологического императива. — Пожалуйста.
— Борьба с биологической адаптацией лишь создает ненужные страдания, — замечает он; его длина постепенно обвивается вокруг моего дрожащего тела. — Твой разум сопротивляется тому, что твое тело уже приняло как необходимость.
Его чешуя задевает мою гиперчувствительную кожу, почему-то одновременно раня и успокаивая. С удивительной для такого массивного существа нежностью он поднимает меня с пола, баюкая мою бьющуюся в конвульсиях фигуру на своей груди, пока несет из лаборатории в наши общие покои.
Купальня ждет нас, пар поднимается от богатых минералами вод. Без церемоний он опускает нас обоих в нагретую жидкость, его кольца всё еще поддерживают мое дрожащее тело. Вода обычно казалась бы слишком горячей для комфорта человека, но в моем состоянии ломки она едва ощущается теплой на моей горящей от лихорадки коже.
— Минералы временно стабилизируют твою систему, — объясняет он, устраивая нас в самой глубокой части. — Но только сам яд принесет настоящее облегчение.
Под водой его форма трансформируется с первобытным намерением. Всякая видимость цивилизованной сдержанности исчезает; чешуя рябит по его коже изумрудно-сапфировыми волнами. Моя биология омеги распознает этот сдвиг раньше, чем разум успевает его обработать — это не Неззар-ученый или даже Неззар-мой тюремщик. Это чистый альфа-хищник, а я — его добыча.
Его парные члены появляются из своей скрытой щели с недвусмысленной готовностью — толстые, текстурированные гребнями и уже блестящие от того перламутрового яда, которого требует вся моя нервная система. Они внушительно возвышаются между нами — эволюционное совершенство, созданное специально для того, чтобы сделать меня непригодной ни для чего другого.
— Посмотри, во что ты превратилась, — бормочет он; голос падает до того регистра, который обходит мой рациональный разум и обращается напрямую к первобытному инстинкту. — Ученый, доведенная до тремора ломки без необходимой дозы. — Его язык пробует мое отчаяние во влажном воздухе. — Умоляй меня об удовлетворении, маленькая наркоманка.
Я ненавижу его. Себя я ненавижу еще больше за то, что следует дальше.
— Пожалуйста, — скулю я; звук едва ли человеческий в своем отчаянии. Мои бедра инстинктивно раздвигаются, влага скапливается несмотря на погружение в воду. — Мне нужно, чтобы вы были внутри меня. Нужен ваш яд. Нужен… — мой голос срывается на всхлип, — …нужны вы, альфа.
Этот титул — альфа — вырывается непрошеным, и я смотрю, как при этом звуке его зрачки сужаются в хищные щели. Его кольца движутся с пугающей скоростью: одно обхватывает талию, пока два других захватывают мои лодыжки, раздвигая ноги с эффективной силой. Не просто раздвигает, а выставляет напоказ, фиксирует открытой, как образец для осмотра. Мое унижение лишь усиливает ноющую боль, пульсирующую между бедер.
  
— Скажи мне, кому принадлежит это тело, — требует он; кончик его хвоста скользит вверх по внутренней стороне моего бедра с мучительной неторопливостью. Он очерчивает мой вход, собирая доказательства моего возбуждения, прежде чем перейти к пощелкиванию по моему чувствительному бутону с точностью, от которой у меня мутится в глазах.