Тренировочный День 16 (СИ)

— Все нормально. — девушка шагает к машине, снимает с плеча сумку: — давай в багажник пристроим.
— Ага, конечно. — девушка возится с багажником, открывает его и они кладут сумку туда. Закрывают крышку багажника.
— Ты… вы только не подумайте, Евдокия Степановна, я… то есть мы — не специально. — сказала невысокая. Девушка с пластырем на переносице — обернулась и нахмурилась.
  
— Ты о чем, Маслова? — спросила она.
— У нас и в мыслях не было… скажите, девчонки?
— Я бы в жизнь не поверила.
— Точно.
— Невероятно.
— Как такое возможно вообще?
— … я так понимаю, никто мне не скажет в чем дело? — упирает руки в бока девушка с пластырем на переносице. Дворник замирает со своей метлой, чуть наклонившись вперед и весь обратившись в слух. Сглатывает. Ему почему-то охота встрять в разговор и все объяснить.
— Ты с Князевым спишь! — наконец выпаливает приехавшая на зеленом «Москвиче»: — а мне Мария Владимировна запрещала! Сказала — никаких! А я тоже как ты была — только в команде появилась, а мне все запретили!! Несправедливо! Разве так можно с советскими спортсменами поступать? Если всем можно, то всем можно, а иначе это же дискриминация получается!
— Запретили с Князевым спать? — приподнимает бровь девушка со шрамом.
— Нет! То есть да, но не с Князевым! Вообще запретили!
— Железнова! Тебе восемнадцати не было! И я тебе запретила на тренера вешаться! Это — другое! Дуся совершеннолетняя и Князев тоже! Это их личные дела вообще!
— Да! А какой счет⁈ Ты его — ого! Или он — тебя⁈ То есть, вас, конечно же вас, Евдокия Степановна… но все равно — наши победили же⁈
— Нам только Лильки не хватает… кто Лильку видел? — вздыхает девушка из бежевой «шестерки».
— Я ее видела. — морщится девушка со шрамом: — она вчера ко мне через окно влезла, как обычно. А у меня Нинка как раз в гостях была…
— Нинка⁈ Новый второй тренер⁈ Так ты, Нинка, Лилька и… Князев⁈ Маркова, ну ты слышала⁈ — всплескивает руками невысокая девушка.
— Я все слышала! Дуся, ты обязана нам все рассказать! Мы же — команда!
— Теперь я уверена, что наши победили! За численным превосходством! А где Лилька? Вы ее — совсем… того? Заездили?
— Маслова! Маркова! А ну прекратите!
— Потом пришел Сергей и я попросила Лилю и Нину уйти. — твердо говорит девушка со шрамом.
— … ну вот.
— … какое разочарование…
— Ты кайфоломщица, Дуська…
— Чего⁈
— То есть — Евдокия Степановна! Извините! Конечно же — Евдокия Степановна!
— А ну заткнулись, курицы! Собираемся и едем… нам еще проспоренное выполнять.
— Титьки все с собой взяли? Маслова — опять дома оставила?
— Вот ни капельки не смешно, Наташка.
  
Глава 16
 
Глава 16
Дорога кончилась. Просёлок упёрся в редкий березняк, и дальше дороги не было — только колея, заросшая по краям пыреем и кашкой, уводила вниз, к реке.
Поляна открывалась сразу за деревьями. Широкая, в половину футбольного поля, она лежала между двумя пологими склонами и ещё дышала ночью — над травой висел низкий, ровный туман, по колено, белый и плотный, как парное молоко в крынке. Местами из тумана торчали верхушки конского щавеля и зонтики борщевика — чёрные, мокрые силуэты, ещё без цвета.
Пахло сибирской поздней осенью: прелым листом, холодной водой, хвоей, и откуда-то — слабо, едва уловимо — печным дымом из деревушки неподалеку.
Внизу, под склоном, текла Чёрная — мелкая и узкая, не больше десяти метров в самом широком месте, тёмная от торфа и таёжных корней. Вода шла медленно, без шума, заворачиваясь у коряг тугими, маслянистыми воронками. Над ней тоже висел свой туман, словно бы более густой, цеплявшийся за прибрежные ольхи. Иногда из тумана вырывался плеск — то ли рыба, то ли упавший лист.
Через речку был перекинут мост. Не автомобильный — пешеходный, старый, деревянный, на чёрных просмоленных сваях. Доски за лето выгорели до серого, кое-где прогнили, и в прошлом году кинули поверх свежие, светлые, янтарные, видные издалека.
А над мостом, метрах в двадцати выше, шла железная дорога. Насыпь поднималась круто, поросшая по бокам бурьяном и редкими берёзками-самосейками. Наверху лежали шпалы — чёрные, пропитанные креозотом, и две стальные нити рельсов, уходящие в обе стороны и теряющиеся в утреннем сумраке. Железнодорожный мост — клёпаный, ферменный, с косыми крестами решёток — нависал над речкой металлическим чудовищем серо-зеленого цвета. На его боку белой краской по трафарету было выведено: «1957» и какой-то номер, который никто никогда не читал.
На камнях склона были видны многочисленные надписи — «Петропавловск выпуск 68-го!», «Таня, Наташа и Оля», «МИРУ МИР» и «НАТАШКА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Большими белыми буквами в два метра над всем этим было выведено «СЕРЕГА 1984».
С насыпи к воде сбегала тропа — узкая, протоптанная рыбаками, грибниками, парочками, всеми кто когда-либо ходил тут. По тропе спускались на пятках, скользя по жухлой траве, цепляясь за стволики.
Было тихо. По-настоящему тихо — так, как бывает только в Сибири перед рассветом, когда ночные звери уже легли, а дневные ещё не проснулись. Где-то далеко, на той стороне реки, один раз каркнула ворона. И снова — тишина.
Небо над поляной было серое, с прозеленью, без облаков. Восток за лесом начинал светлеть — едва-едва, тонкой полоской бледного золота над чёрной щёткой елей. До восхода — минут двадцать. До поезда — по расписанию, столько же.
И вот эту, почти осязаемую, доисторическую тишину сибирского утра — нарушили звуки работающих моторов, въехали, разворачиваясь, сразу несколько машин — бежевая «шестёрка», зелёный «Москвич» и белая «Нива». Остановились. Из передней машины, той самой «шестерки» Жигулей цвета кофе с молоком — вышла девушка и хлопнула дверью.
Оглянулась по сторонам. Речка, поляна, вокруг — холмы с возвышавшимися там соснами и елями, мост над рекой, скалистые уступы с надписями на них.
— Хорошее место. — сказала Алена Маслова, становясь рядом и ежась от утреннего холода, изо рта у нее вырывается пар, а кончик носа покраснел: — солнце поднимется, станет потеплей. Мы в прошлом году сюда на восьмое марта приезжали, еще когда в «Металлурге» играли.
— Помню. — кивнула Маша Волокитина и прищурилась: — воон там, выше по склону и встанем, чтобы нас точно из поезда увидели.
— Если мы чуть ниже стоять будем, то нас никто и не увидит. — предлагает Алена: — вроде бы и проспоренное выполнили и урону чести не понесли… как там сказала монашка после того, как ее в переулке восемь семинаристов изнасиловали — и вдосталь и без греха.
— Машка! — к ним подбегает, подпрыгивая Лиля Бергштейн, ее глаза сияют как две звездочки: — я тааак по тебе соскучилась! Вообще!
— Лилька, отстань, мы просто в разных машинах ехали…
— А ты знаешь, что Дуська и Князев! Да! Нипочем не поверите! — округляет глаза Лиля.
— Я это первая увидела! — возмущается Алена Маслова: — я первая их увидела! Он такой — выходит из ее спальни и по сторонам оглядывается, ну чисто нашкодивший кот! И глаза такие как будто всю ночь с ней… ой!
— Сплетничаете? — рядом с ними становится девушка со шрамом на щеке и задумчиво смотрит на склон, поросший редкой травой. Маслова тут же прячется за Машу Волокитину и выглядывает из-за ее плеча.
— Никак нет, Евдокия Степановна… — бормочет она оттуда: — это не я… это обстоятельства… объективные обстоятельства, суровая реальность, а я что? Я ничего, вы любого спросите, я никогда. Совсем никогда… а если кто скажет что всегда, так то клевета, Евдокия Степановна…
  
— И чего ты ее боишься, Маслова? — вздыхает Маша Волокитина: — Евдокия нормальная девушка из плоти и крови, не кусается и головы не отрывает.
— По пятницам. — добавляет Лиля: — и по вторникам. А сегодня что? Воскресенье!
— Где стоять-то будем? — к ним подходит Валя Федосеева и потягивается: — вон там, наверху? Я не выспалась совсем, Митяй опять с негритянскими подрался из-за Людки своей, с синяком домой заявился, пришлось идти разбираться… — она оглушительно зевает, едва не вывернув себе челюсть и лишь в последний момент — сделав легкую попытку прикрыться ладонью.