Патриот. Смута. Том 13 (СИ)

Пока говорил с Андреем Васильевичем, смотрел на него пристально, отмечал, что напряжен он и грустен.
Получив сведения о состоянии отрядов, произнес:
— Соболезную, полковник мой, об утрате твоей. Василий Васильевич славный человек был. — Видел я, что ножны отца с саблей висят на его перевязи взамен своих. Их — то я вчера хорошо запомнил, когда прощался. Слуги успели передать.
  
Молодой воевода дернулся, уставился на меня.
— Господарь. Ты же был там. Скажи… Скажи мне, что он… Какие последние слова были?
— Саблю тебе передать хотел, вижу слуги дело сделали.
Тот кивнул, а я продолжил:
— Молился он и я с ним. Сказал, что рад, что ляха мы побили.
— Славным воином он был. — Лицо младшего Голицына посуровело. — Жаль, что… Жаль…
Опустил взгляд.
— И погиб славно. — Добавил я. — Если бы не его удар, во фланг резерву Жолкевского, тяжело бы нам пришлось.
Помолчали.
— Кто теперь конницу возглавит? Что я под Можайском собрал, а отец своими людьми московскими усилил?
Вопрос был сложный.
— Вечером совет проведу. Потери у нас есть. Часть войска здесь оставить придется, при части госпиталя. Иначе — то никак. Как мы к Смоленску с ранеными пойдем. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Подумаю и ты подумай. Ты этих людей знаешь хорошо.
— Сделаю.
Смотрел на него и чувствовал какую-то недосказанность. Решил прямо спросить.
— Что, винишь Войского за отца своего?
Тот встрепенулся, вскинул взгляд.
— Я… И да… И нет, господарь. Понимаю я, что в бою жертвовать приходится людьми и после боя тоже. Жизнь и смерть на войне, как грани монеты. — Помолчал немного, добавил. — Отец мой, человек в летах был. Рана. — Вздохнул, вспоминать это все ему явно было нелегко. — Рана страшная. Головой понимаю, а сердцем принять не могу.
— Понимаю, Андрей Васильевич. Все понимаю. — Я хлопнул его по плечу, по-отечески как-то. Он уставился на меня удивленно. А я подбирая слова и обдумывая, чтобы не ляпнуть чего-то лишнего из прошлой жизни, добавил. — Я бы тоже горевал. Отец мой пал. И, как оказалось, убит был предательски. Тем, кто с ним служил вместе. Время такое. Время Смутное. Но, мы живы. Нам Русь из всего этого… — Кашлянул. — Из всего этого смутного времени вытаскивать. К славе.
— К славе. — Проговорил младший Голицын уверенно. — Память стариков силу нам молодым даст. Тут ты прав, господарь. Во всем прав.
Он чуть отстранился, перекрестился, поклонился мне. Произнес.
— Отец мне сказал верой и правдой тебе служить. Еще там, в Можайске. Сказал, что достойный ты человек, воин, боярин и… И наш царь будущий. — Улыбнулся довольно. — Его служба кончилась, теперь я за него.
— Добро.
Двинулся дальше. Ехал через лагерь, гудящий жизнью, обсуждающий вчерашнее. Люди чистили доспехи, у кого они были, поправляли снаряжение, подшивали, стирали, надраивали оружие. Готовилась еда и горячее питье. Жизнь продолжалась.
Завидев меня, служилые люди вставали, отрывались от дел, поднимались, кланялись. Слышал я за спиной речи о том, что не будь меня, не одолеть им ляхов. Что божье проявление случилось над полем. Что-то про солнца лучи, про звон колокольный над полем, про клин птиц в небе и образ Богородицы в облаках. Про мученика, что себя поджег и ляхов проклятых в ужас лютый поверг.
И несколько еще чудных историй.
Событие обрастало легендами и мифами.
Не очень понимал, о чем люди говорят, но все же семнадцатый век, его начало — это очень мистическое понимание происходящего. Каждое действие оно же богом может быть ознаменовано или дьяволом. И вот в победе вчерашней воинство мое видело явно некое божественное проявление.
Добрался я до Серафима. Хотел с ним поговорить до встречи с полковниками наемников. Романов в Филях под Москвой остался. А иного, кроме Серафима человека, сведущего в делах религиозных, нет. И, возможно, могущего помочь мне с пониманием взаимодействия с латинянами и протестантами.
Добрались мы до его части лагеря.
Здесь суеты и возни было прилично. Бойцы начищали кирасы, примеряли новое, видимо трофейное с ляхов, снаряжение. Слышался звон молотков, звуки начищаемой ткани. Приятно пахло кашей.
Завидев нас, бойцы падали ниц, кланялись и слышал я несколько странное:
— Царь… Государь наш… Царь батюшка едет…
Вроде в иных частях лагеря меня встречали вполне обычно и привычно уже. Хоть за глаза называли меня царем, но приняли игру в воеводу Руси и господаря. Понимали почему так. А тут, видимо тому виной происхождение большинства пикинеров. Все же они бывшие крестьяне, рать посошная, возможно некоторые холопы. Вот и кланяются… Или тут что-то более глубокое?
Мы двинулись внутрь их становища, мимо шатров, к установленному в центре на небольшом взгорке, большому деревянному кресту.
Там и нашелся Серафим Филипьев, полковник и бывший Воронежский настоятель монастыря.
— Здравствуй, отец! — Выкрикнул я, спешился.
Батюшка разговаривал с тремя своими бойцами, облаченными в кирасы,видимо сотники или даже повыше уже кто. Все же войско в управлении своем еще не переформировалось по новому образцу окончательно. Потери, поступление новых людей, неустоявшийся размер и количество офицеров.
— Здравствуй, господарь! Здравствуй, Игорь Васильевич! — Он осенил себя крестным знамением, махнул рукой этим троим, мол разговор окончен, двинулся мне навстречу. Трое поклонились низко-низко в самую землю и быстро ретировались куда-то по своим делам.
Дождался его. Он спустился, перекрестил меня, поклонился в пояс.
— Как люди твои? Довольны трофеями? Потери? Настроение?
— Господарь. — Он распрямился, улыбнулся. — Люди довольны, служат. Был от тебя человек, сказал, что на разговор меня зовешь. К нижегородцам на обед и на совет. Я-то собирался как раз, чтобы помолиться перед обедней. Да с людьми вон переговорил пока, приказы роздал. А оказалось, сам явился.
— Наш разговор приглашения не отменяет. Поговорить хочу о важном. Мнения твоего спросить.
Он нахмурился, лицо стало заинтересованным.
— Господарь. Я же простой человек с Поля. Монах. Ну что отец настоятель, в быту. И так вышло, что… Что полковник воинства твоего христолюбивого.
— Давай по порядку, Серафим. Как потери? Что люди?
Он вздохнул, пожал плечами.
— Потери, Игорь Васильевич, потери есть. Ляхи — то, не дети малые, и от стрельбы от огненного боя получили мы и от пик их… — Он погладил бороду, проговорил. — Даруй господи упокоение всем павшим в битве этой лютой. Прости их, грешных. А раненым, избавления от мук даруй. — Перекрестился, продолжил. — Полторы сотни с небольшим выбывших. Из них в лазарете чуть меньше сотни, но сколько вернется. — Он перекрестился вновь, возвел очи к небу, добавил. — Одному господу известно. Только ему заступнику нашему.
В целом все те же от десяти до двадцати процентов потерь. А ведь по ним била самая лучшая в мире на этот момент латная конница. А не дрогнули. Не побежали. А потом еще от огненного боя стояли, прикрывали стрельцов, терпели. Пока люди Воротынского по коннице били. Славные, достойные люди. Не зря их тоже в гвардию я думал записывать.
— Что по духу боевому?
— Что дух… — Он перекрестился, чуть голос понизил. — Дух святой над нами витает и каждый ощущает это. Бойцы, как услышали перезвон колоколов, как услышали грохот великий и увидели пыль над холмом, решили, что павший храм сам собой звонить начал. За чудо приняли, за знак. Духом — то воспряли. И ударили на ляха с удвоенной силой. Думаю не только мои, но и все, кто тут у редутов стоял. Тот и побежал, отступил в лагерь, а там уже…
— Участие принимал кто в… В разграблении и сожжении лагеря?
  
— Нет. — Серафим серьезно это сказал. — Нет, Игорь Васильевич. Мы воины христовы, мы не убийцы. Мы тут за веру православную стоим. За землю Русскую. У каждого крест на шее. — Помолчал, добавил. — Да, ляхи проклятые, много горя нам принесли, и они же латиняне, но… Небогоугодное дело совершилось. — Покачал он головой. — Не богоугодно так с теми, кто сдается.