Вычислитель. Тетралогия

– Не от тебя первого я слышу эту фразу. – последовал холодный ответ.
– А от кого еще?
– Так… дело давнее. – Андрей напрасно ждал продолжения – предаться воспоминаниям старик не пожелал.
– Ну ладно… А какой вариант ты считаешь более вероятным?
На сей раз ответ был получен сразу:
– Худший.
* * *
Десять тысяч шагов, не меньше, под увесистым грузом. Неудобные лямки режут плечи, поклажа в заспинном мешке как будто намеренно перемещается по своим, только ей ведомым законам, но неизменно норовит выбрать самый острый угол самого твердого предмета и вонзить его в поясницу. Между мешком и спиной хлюпает кислое болото пота – даже ночью, даже перед рассветом, когда адская жара наконец-то сменяется привычной теплынью. Корка засохшего пота на лицах. У многих натерты ноги, кос у кого разваливается обувь. Кто-то охромел, кто-то мается поясничным радикулитом, а у кого-то радикулит шейный – словом, наружу вылезли все болячки, мешающие идти. Стоны, жалобы, многие не выдерживают темпа, отстают. Десять тысяч шагов… шагов начальника колонны, идущего впереди с таким же грузом, как у всякого здорового мужчины. Сколько это в километрах – около семи, наверное? Лишь фантазер может воображать, что прошли больше, а на самом деле, наверное, и семи не наберется. Сбросить бы с плеч проклятый груз, зашагать свободно – тогда будет и восемь километров, если не девять, да кто же бросит пищу, воду, самый необходимый инвентарь? Только окончательно рехнувшийся.
Десять тысяч шагов по счету начальника колонны – и малый, на четверть часа, привал. Стоны, хрипы, вздохи. Отдышались – вперед. Подтягиваются отставшие – им отдыха не будет, сами виноваты. Еще десять тысяч шагов – теперь получасовой отдых. Можно снять лямки, полежать на теплой земле, сжевать кусок вяленого мяса с хлебом, выпить глоток-другой воды. Кровавый Глаз стоит в зените, и вся равнина выглядит как залитая кровью, лишь чернеют пучки жесткой травы. Верзила Вавила с мешком за плечами и Эрвином на плечах уходит далеко вперед, у Эрвина в руке плазменный пистолет. Стремительно бегут минуты отдыха… вспышек выстрелов не видно, путь безопасен… Крик начальника: привал окончен, вперед! Никому не хочется вставать, даром теряются минуты – но мало-помалу колонна начинает двигаться. Стискиваются зубы, мрачнеют и без того мрачные лица: всякий знает, что следующий отдых будет четвертьчасовым. Они чередуются, и пошел второй цикл.
Сколько их сегодня будет, известно лишь приблизительно. Ясно лишь, что не меньше четырех. Последний закончится уже после оранжевого восхода и станет самым мучительным. Снова едкий пот, жжение в глазах, воздух над степью дрожит, как над горячей плитой, и надо идти по этому пеклу, чтобы выгадать еще несколько километров пути…
Эрвин сказал, что отставание от графика удалось ликвидировать, Андрей подтвердил, и эта весть разлетелась в один миг. Приободрила? Нет. Была принята к сведению, и только. Не страстное желание уложиться в кем-то составленный график двигало людьми и не перспектива угодить под колоссальное цунами, которое никто из лусиан не видел, – многоножки! Нельзя сказать, что их было безумно много, но они преследовали, они нападали ночью и днем. Три человека и несколько голов скота стали их жертвами, а пастушьи собаки, привыкшие отгонять от стад пятнистых клыканов, похожих на гигантских виверр, и бесстрашно вступавшие в бой с бронированными вампирами, боялись многоножек до жалобного скулежа. Самого храброго пса после многих понуканий удалось-таки натравить на многоножку – та взмахнула щупальцем, и живое стало мертвым даже без предсмертного визга.
Андрей ругался с Эрвином: оружия не хватало, большая часть арсенала была переброшена в горы – а зачем оружие в горах? Эрвин возражал: оружия как раз хватает, чтобы раздать его людям, умеющим с ним обращаться, на обучение дополнительного контингента бойцов нет времени, да и сил у людей нет, плетутся едва-едва…
Откуда взялись эти многоножки, Андрей не спрашивал. Может, их прародителей-несуразников забросило на береговой обрыв локальное цунами, но, скорее всего, они явились с дальних участков побережья, где обрыв не слишком крут или вовсе отсутствует, какая разница! Они нападают, и приходится отбиваться.
 
Восьмой день был ужасен. Срезая очередную излучину реки, остановились на дневку в голой степи. Солнце жарило так, будто собралось испечь людей заживо. Ни ветерка. Выцветшие полотняные тенты обвисли, спасающиеся под ними люди лежали неподвижно, истекая потом. Проваливались в сон просыпались, прикидывали, сколько времени осталось до заката, мечтали о лишнем глотке воды и мрачнели, понимая: новой воды не будет до конца следующего перехода.
Один болван зачем-то разжег костер, не расчистив под него площадку, – порохом вспыхнула сухая трава, затаптывать ее пришлось всем миром. Затоптали, а болвана даже не побили – не было сил. После полудня, когда жара стала совсем уж невыносимой, горизонт заволокло мглой, и вскоре из земли в небо поднялись хоботы сразу нескольких смерчей. Будто играя, они бродили туда-сюда, прихотливо изгибаясь, сталкиваясь и сливаясь друг с другом, вновь разделяясь и весело подметая равнину. Один подобрался близко, вызвав панику, но, к счастью, прошел мимо людей, вильнул было в сторону стада, но сменил направление и ушел на север. Мечталось о том, чтобы он всосал, закрутил, поднял повыше и уронил оттуда наземь хоть сколько-нибудь черных многоножек.
Возможно, так оно и было, но в этот день многоножки убили еще двух человек, и еще двое скончались от теплового удара.
Черный от усталости Андрей бродил от навеса к навесу, подбадривал унылых, покрикивал на раскисших и даже находил в себе силы шутить. Выше нос! Пройдено две трети пути, теперь до гор вдвое ближе, чем до океана. Неужто не дойдем? Одиночка не дошел бы, но мы-то – сила! Жара? Ну что жара? Перетерпим и будем помнить: в горах нас ждет прохлада! А если ночью хорошо пойдем, то к утру доберемся до притока Быстрицы…
– Если он еще не пересох, – шепнул ему на ухо случившийся рядом Эрвин, в ответ на что Андрей лишь дернул щекой: сам, мол, знаю. Но люди мечтают услышать другое – и они услышат. Ими движет надежда, и пусть так и будет. Сомнения разъедают, лишают сил и ведут к обреченности – надежда пробуждает волю к жизни, заставляя двигаться даже тех, кто воображает, что нет больше никаких сил.
– А ты прирожденный лидер, – сказал Эрвин, когда никто, кроме Андрея, не мог его слышать. – Будем выбирать нового менеджера – проголосую за тебя.
– Не стану я баллотироваться, – буркнул Андрей. – Очень надо!
– Станешь, куда ты денешься. Впрягся – тяни.
Спора не вышло – с пересохшими ртами много не наспоришь. За час до заката Андрей скомандовал подъем.
И сейчас же с коротким протестующим вскриком упал навзничь. Какой-то негодяй одним могучим рывком выдернул из-под ног землю. Она шаталась и тряслась, как припадочная, в низком подземном гуле утонули крики людей. Облако пыли поднялось над равниной, и в нем смутно, как во сне, виделось небывалое: по земле неторопливо пробегали пологие волны. Андрей попытался встать на ноги и был снова брошен на землю. Только и подумалось: вот оно, то самое, что сулил всезнайка Эрвин. Эх, как не вовремя!.. Пройдет немного времени, и по равнине прокатится колоссальная стена воды, уцелеют лишь те, кто был переброшен в горы…
Когда толчки прекратились, выяснилось, что об этом подумали многие, но сделали неправильные выводы: вместо того чтобы как можно скорее двигаться к горам – сели и стали ждать конца, кто-то молча, а кто-то жалобно подвывая. Андрей рассвирепел. Он орал, грозился, пинал сидящих ногами, раздавал плюхи и в конце концов добился своего: еще до заката лагерь был свернут, и люди, построившись в три колонны, двинулись на юг. Следом под хлопки кнутов потянулись мычащие и блеющие стада, за ними – цепью – охрана с оружием. Вперед, вперед! Быстрее! Шевелите ногами! Еще неизвестно, до каких мест дойдет волна, – может, успеем уйти. Эй, ты заснул, что ли? Прикажешь плетью тебя расшевелить? Я могу!..