Предательство по любви

– Мистер Ловат-Смит, у вас есть возражения? – обратился судья к обвинителю. – Настаиваете ли вы на том, чтобы посыльный дал точные объяснения своему поступку, отличные от тех, о которых подумали сейчас присяжные?
– Нет, милорд, – немедленно отозвался Уилберфорс. – Если защита заверит, что посыльный действительно служил в полку генерала Таддеуша Карлайона.
– Мистер Рэтбоун? – Судья вновь повернулся к адвокату.
– Да, милорд. Документы подтверждают, что юноша служил под командованием генерала Карлайона, – отозвался тот.
– Тогда не стоит вызывать его. Кто ваш следующий свидетель?
– Я прошу у суда разрешение вызвать Кассиана Карлайона. Ему восемь лет, милорд, и он достаточно сообразителен, чтобы знать разницу между правдой и ложью.
Александра вскочила.
– Нет! – выкрикнула она. – Нет! Вы не посмеете!
Судья посмотрел на нее с угрюмым сочувствием:
– Сядьте, миссис Карлайон. Как обвиняемая, вы имеете право здесь присутствовать при условии, что не будете вмешиваться в ход процесса. В противном случае я буду вынужден удалить вас из зала. Сожалею, но таковы правила.
Женщина медленно опустилась на скамью подсудимых. Тело ее сотрясала дрожь. Две надзирательницы в сером взяли ее за руки и помогли сесть.
– Вызовите его, мистер Рэтбоун. Я сам решу, может ли он давать показания, а присяжные их оценят, – решил судья.
Судебный чиновник проводил Кассиана до открытого пространства над свидетельским возвышением, а дальше он пошел уже сам. Мальчик был около четырех футов ростом, хрупкий, худенький и очень бледный. Взобравшись на возвышение, он поглядел поверх перил сначала на адвоката, а потом на судью.
В зале зашептались, завздыхали. Некоторые из присяжных невольно взглянули на оцепеневшую Александру.
– Как тебя зовут? – тихо спросил судья.
– Кассиан Джеймс Таддеуш Рэндольф Карлайон, сэр, – ответил ребенок.
– Ты знаешь, зачем мы здесь собрались, Кассиан?
– Да, сэр. Чтобы повесить мою маму.
Александра кусала костяшки пальцев, и по щекам ее катились слезы.
Присяжные задохнулись. В толпе громко всхлипнула женщина.
Судья поперхнулся и заметно побледнел.
– Нет, Кассиан, вовсе не за этим! – сказал он поспешно. – Мы собрались здесь, чтобы понять, как умер твой отец, почему это случилось и рассудить все по закону и справедливости.
– Правда? – Выражение лица у ребенка стало удивленным. – А бабушка сказала, что вы повесите маму, потому что она дурная женщина. Она убила папу, а папа был хороший.
Лицо судьи окаменело.
– Пожалуйста, забудь, что тебе говорила бабушка или кто-нибудь еще, и отвечай только то, что сам считаешь правдой. Ты понимаешь, в чем разница между правдой и ложью, Кассиан?
– Да, конечно. Лгать – значит говорить неправду и быть нечестным. Джентльмены никогда не лгут, и офицеры тоже.
– Даже чтобы защитить тех, кого они любят?
– Нет, сэр. Офицер говорит только правду или молчит, когда спрашивают враги.
– Кто тебе это сказал?
– Мой отец, сэр.
– Он был совершенно прав. Теперь ты должен поклясться перед Богом, что будешь говорить нам правду. Я хочу, чтобы ты либо говорил то, что знаешь наверняка, либо молчал. Ты так сделаешь?
– Да, сэр.
– Вот и славно. Мистер Рэтбоун, вы можете привести к присяге вашего свидетеля.
Все было сделано как до€лжно, и адвокат начал задавать вопросы, стоя возле самого возвышения.
– Кассиан, ты ведь был близок со своим отцом, не так ли?
– Да, сэр, – спокойно ответил мальчик.
– Правда ли то, что года два назад он познакомил тебя с новым, тайным видом любви?
Ребенок моргнул. Он смотрел только на Оливера и ни разу не взглянул ни вверх, ни на сидящую на скамье подсудимых мать, ни на бабушку с дедушкой.
– Ему уже не повредит, если ты скажешь правду, – как можно небрежней промолвил Рэтбоун, словно ответ мальчика не имел первостепенного значения. – Зато для твоей мамы очень важно, чтобы ты был с нами откровенен.
– Да, сэр, – произнес малолетний свидетель.
– Познакомил ли он тебя с новым, очень интимным способом любви два года назад?
– Да, сэр.
– Способом тайным?
Секундное колебание – и снова все тот жеответ:
– Да, сэр.
На галерее кто-то разрыдался. Мужской голос отчетливо произнес слова проклятия.
– Было больно? – очень серьезно спросил защитник.
– Только сначала.
– Понимаю. Твоя мама знала об этом?
– Нет, сэр.
– Почему?
– Папа сказал мне, что женщинам этого не понять и чтобы я ей не говорил. – Мальчик сделал глубокий вдох, и его спокойствие вдруг улетучилось.
– Почему он велел тебе не говорить ничего маме?
Мальчик шмыгнул носом:
– Он сказал, что она перестанет меня любить, если узнает. А Буки говорит, что она меня все равно любит.
– Буки совершенно права, – поспешно подтвердил Рэтбоун срывающимся голосом. – Ни одна женщина не любит так своего ребенка, уж я-то знаю!
– Знаете? – Кассиан не сводил с него глаз, словно боялся нечаянно взглянуть на мать.
– О да! Я очень хорошо знаю твою маму. Она сказала мне, что лучше умрет, чем допустит, чтобы тебе причиняли вред. Посмотри на нее, и ты сам это поймешь.
Ловат-Смит приподнялся, потом передумал и снова сел.
Медленно-медленно ребенок повернул голову и впервые взглянул на Александру. Она попыталась улыбнуться, но черты ее лица исказились от боли.
Кассиан снова повернулся к Оливеру:
– Да, сэр.
– Занимался с тобой отец этим незадолго до своей смерти? – продолжил адвокат расспросы.
– Да, сэр.
– А кто-нибудь еще, другой мужчина, это делал?
Теперь в зале стояла тишина, нарушаемая лишь сдавленными вздохами на галерее.
– Мы знаем от некоторых людей, что это так, Кассиан, – сказал Рэтбоун. – Ты должен быть очень мужественным и правдивым. Пожалуйста, не лги нам теперь. Делал это с тобой кто-нибудь еще?
– Да, сэр.
– Кто, Кассиан?
Мальчик взглянул на судью, потом снова на Оливера:
– Я не могу сказать, сэр. Я дал слово молчать, а джентльмен всегда держит слово.
– В самом деле, – кивнул адвокат, не сумев скрыть разочарования. – Очень хорошо. Оставим пока этот разговор. Спасибо. Мистер Ловат-Смит?
Уилберфорс встал и сменил своего оппонента перед возвышением для свидетелей. Он беседовал с Кассианом простосердечно и тихо, как мужчина с мужчиной:
– Ты сказал, что не проговорился своей маме?
– Да, сэр.
– И даже ни разу ей на это не намекал?
– Нет, сэр.
– Думаешь, сама она ничего не знала?
– Нет, сэр, я никогда не говорил ей! Я же обещал! – Ребенок неотрывно смотрел на обвинителя, как перед этим смотрел на защитника.
– Понимаю. Наверное, трудно было держать от нее все в секрете? – задал Уилберфорс новый вопрос.
– Да, сэр. Но я не проговорился.
– И она сама об этом не заговаривала? Тыуверен?
– Нет, сэр, никогда.
– Спасибо. Теперь насчет других мужчин. Был он один или их было больше? Я не прошу тебя назвать их имена, просто скажи, сколько их было. Ты никого этим не предашь.
Эстер оглянулась на галерею, ища глазами Певерелла. У него было виноватое лицо. Но что это была за вина? Упрекал ли он себя за слепоту или вправду был соучастником этих мерзких дел?
Кассиан подумал, прежде чем ответить:
– Двое, сэр.
– Еще двое?
– Да, сэр.
– Спасибо. У меня всё. Рэтбоун?
– Нет, хватит, не сейчас, – покачал головой Оливер. – Но я прошу разрешения вызвать Кассиана повторно, если это поможет установить имена двух других мужчин.
– Я разрешу вам, – быстро сказал судья. – Спасибо, Кассиан. Ты пока можешь идти.
Осторожно, на дрожащих ногах, ребенок сошел с возвышения. Один раз споткнувшись, он добрался до двери, возле которой стоял ожидавший его судебный пристав. В толпе возникло движение, негодующий и соболезнующий шепот. Кто-то окликнул мальчика. Судья подался вперед, но, во‑первых, было уже слишком поздно, а во‑вторых, оклик был ободряющий. Не имело смысла останавливать процесс и искать виновного.