Предательство по любви

Он улыбнулся ей, чувствуя себя весьма нелепо.
  
Глава 10
 
Со все возрастающим беспокойством Монк слушал вопросы, которые Ловат-Смит задавал Чарльзу Харгрейву. Доктор произвел на присяжных превосходное впечатление. Уильям видел их серьезные, внимательные лица. Харгрейва не только уважали – ему верили. Что бы он ни сказал о миссис Карлайон, сомнения это не вызовет.
Рэтбоун ничего не мог с этим поделать, и сыщик отлично это понимал. Ему оставалось лишь стискивать от злости кулаки.
Ловат-Смит держался не то чтобы элегантно (этого за ним не водилось), но весьма уверенно, и голос его был приятен, звучен и неповторим, как у хорошего актера.
– Доктор Харгрейв, вы общались с семьей Карлайонов много лет и были их домашним врачом, не так ли?
– Так.
– Вы должны были за это время хорошо узнать их характеры и взаимоотношения…
Рэтбоун замер, но прерывать противника не стал.
Уилберфорс с улыбкой взглянул на адвоката и снова повернулся к свидетелю.
– Пожалуйста, опирайтесь в ответах исключительно на ваши личные наблюдения, – предупредил он. – Не надо ссылаться на чье-либо мнение, если только вас об этом не попросят. И не стоит строить собственных догадок, лишь факты.
– Я понимаю. – Медик позволил себе скупую улыбку. – Мне приходилось давать показания и раньше, мистер Ловат-Смит. Что бы вы хотели узнать?
Так, заботливо соблюдая все правила, обвинитель в течение всего утра и части дня вытягивал из Чарльза показания о том, каким замечательным человеком был генерал Карлайон. Герой, прирожденный лидер, пример подрастающему поколению, образец доблести, дисциплины и чести. Идеальный муж, никогда не поднимавший руки на свою жену, никогда не вынуждавший ее к сожительству против воли, но, с другой стороны, подарившей ей трех прелестных детей. Любящий отец, связывавший надежды с единственным сыном, который его, в свою очередь, обожал. Нет никаких свидетельств, что он не был верен жене, что пил, играл или ограничивал ее в средствах.
Проявлял ли он когда-нибудь признаки умственного расстройства или эмоциональной неуравновешенности?
Нет, никогда. Эта мысль смехотворна, чтобы не сказать – оскорбительна.
А как насчет обвиняемой? Она ведь тоже была пациенткой мистера Харгрейва.
Тут, по словам врача, дело, к сожалению, обстояло иначе. В последние годы обвиняемая часто и беспричинно впадала в возбужденное состояние. Наблюдались приступы меланхолии, внезапные слезы, неожиданные отлучки из дому и яростные ссоры с мужем.
Присяжные снова смотрели на Александру. На этот раз – в смущении, как если бы они застали ее нагой или в момент интимной близости с мужем.
– А откуда вы все это знаете, доктор Харгрейв? – допытывался Ловат-Смит.
Рэтбоун сидел молча.
– Конечно, сам я при этих ссорах не присутствовал, – сказал Чарльз, покусывая губу. – Но плаксивость, меланхолия и внезапные отлучки Александры бросались в глаза каждому. Несколько раз, являясь к Карлайонам по приглашению, я не заставал ее дома. Часто она была близка к истерике – я сознательно употребляю это слово. Но причин такого своего состояния она не объяснила мне ни разу, ограничиваясь совершенно дикими намеками.
– На что?
Уилберфорс нахмурился и изумленно повысил голос, как если бы не знал ответа заранее. Однако Монк, сидящий там же, где и накануне, мог побиться об заклад, что ответ обвинителю известен. Даже полное отсутствие сопротивления со стороны Оливера вряд ли могло усыпить бдительность опытного юриста.
Присяжные слегка подались вперед. Эстер, сидящая рядом с Уильямом, застыла.
– Это были намеки на супружескую неверность генерала? – допытывался Ловат-Смит.
Судья взглянул на Рэтбоуна. Обвинитель явно провоцировал свидетеля. Но адвокат молчал, и его честь не стал вмешиваться.
– Нет, – нехотя ответил Харгрейв и глубоко вздохнул. – Намеки совершенно беспредметные. Она была склонна к истерике, как я уже упоминал.
– Понимаю. Благодарю вас. – Уилберфорс поклонился. – У меня всё, доктор. Будьте добры, задержитесь, если у моего ученого друга возникли вопросы.
– Да, возникли. – Оливер поднялся, и движения его чем-то напоминали движения тигра. – Вы говорили с такой прямотой о семействе Карлайонов, что, полагаю, сказали нам по этому поводу все, что могли. – Он в упор взглянул на Чарльза. – Верно ли я понял, доктор Харгрейв, что вы состоите с ними в дружеских отношениях вот уже лет пятнадцать-шестнадцать?
– Да, верно. – Медик был несколько сбит с толку – ведь он уже говорил об этом Ловат-Смиту!
– Однако четырнадцать лет назад вы несколько охладели к этой семье в целом и с тех пор предпочитали общаться в основном с генералом, не правда ли?
– Допустим. – Врач отвечал неохотно, но не проявлял признаков беспокойства. Тема разговора не особенно его трогала.
– Значит, вы не имеете авторитетного мнения о характере, скажем, миссис Фелиции Карлайон или полковника Карлайона?
Харгрейв пожал плечами:
– Если вам угодно – да. Но это едва ли существенно. Судят ведь не их.
Рэтбоун обнажил зубы в улыбке:
– Но вы упомянули о вашей дружбе с генералом Карлайоном?
– Да. Я был его врачом, а также врачом его жены и детей.
– Я к тому и веду. Вы сказали, что у миссис Карлайон, обвиняемой, обнаружились признаки того, что вы назвали истерией?
– Да… К сожалению, – согласился Чарльз.
– А в чем это конкретно выражалось?
Свидетель почувствовал неловкость и взглянул на судью. Тот молчал.
– Вас смущает вопрос? – осведомился Оливер.
– Есть ли в нем необходимость?.. Раскрывать врачебные тайны, да еще в присутствии пациента… – Говоря это, Харгрейв смотрел на защитника, словно не замечая Александры.
– Позвольте мне самому позаботиться об интересах миссис Карлайон, – сказал Рэтбоун. – Я их здесь как раз и представляю. Будьте добры, ответьте на мой вопрос. Опишите ее поведение. Она визжала? – Адвокат отступил на шаг, смерил свидетеля взглядом и удивленно округлил глаза. – Падала в обморок, билась в припадках? – Он развел руками. – У нее были галлюцинации? В чем выражалась ее истеричность?
Чарльз начал выказывать нетерпение.
– У вас дилетантское представление об истерии, простите за резкость. Это состояние умственного расстройства, и оно вовсе не обязательно выражается в бесконтрольном поведении.
– Как же вы заметили ее умственное расстройство, доктор Харгрейв?
Рэтбоун был безукоризненно вежлив. Наблюдая за ним, Монк вынужден был признаться себе, что сам он давно бы уже разорвал доктора на куски на виду у присяжных, хотя в глубине души и понимал, что расплата за это последовала бы незамедлительно и платить пришлось бы жизнью Александры.
Прежде чем ответить, медик задумался.
– Она не могла оставаться в покое, – сказал он наконец. – Ходила с места на место, садилась, вскакивала. Ее часто била дрожь, и за что бы она ни взялась, у нее все валилось из рук. Голос постоянно дрожал – бывало, она не могла связать двух слов.
– Но никаких галлюцинаций, обмороков, визга? – нажимал адвокат.
– Нет. Я ведь уже сказал вам. – Чарльз не скрывал своего нетерпения и поглядывал на присяжных, взывая к их сочувствию.
– Скажите нам, доктор Харгрейв, чем отличаются эти симптомы от поведения, вызванного сильным и продолжительным потрясением?
Прежде чем ответить, врач помедлил несколько секунд.
– Не думаю, что их вообще можно отличить, – произнес он наконец. – Но она не говорила ни о каком потрясении.
Оливер демонстративно уставился на свидетеля, словно не веря своим ушам:
– Она даже ни разу не намекнула вам, что ее муж изменяет ей с другой женщиной?!
Харгрейв наклонился вперед, опершись на перила:
– Нет… Не намекала. Я уже говорил, мистер Рэтбоун, что никакого драматического открытия она сделать не могла, потому что открывать было нечего. Эта измена, если вам так угодно, является плодом ее воображения.
– Или вашего, доктор, – процедил сквозь зубы Оливер.