Безупречный шпион. Рихард Зорге, образцовый агент Сталина

Ян Карлович Берзин, урожденный Петерис Кюзис, родился в семье бедного латвийского батрака. Свою революционную карьеру он начал в шестнадцать лет в составе партизанского отряда во время революции 1905 года. Получившего ранение молодого Берзина арестовали и приговорили к смертной казни, но по малолетству помиловали. После двух лет в царской тюрьме его сослали в Сибирь, откуда он дважды бежал. В Первой мировой войне он сражался как рядовой Русской императорской армии, дезертировав в 1916 году и примкнув к большевикам[1]. К весне 1919 года гражданская война охватила всю Россию. Берзин был назначен командиром большевистской Латышской стрелковой дивизии, сражавшейся против контрреволюционной Белой армии под Петроградом[2]. Берзин разработал систему захвата и расстрела заложников, чтобы вернуть дезертиров и усмирить крестьянские мятежи в районах, захваченных Красной армией у отступающих белых. В сентябре того года, за два месяца до своего тридцатилетия, благодаря своему жесткому нраву Берзин получил пост заместителя наркома внутренних дел только что сформированной Латвийской социалистической советской республики. В ноябре его перевели в Москву, доверив ему задачу формирования первой разведслужбы советского государства. Когда в марте 1921 года на военно-морской базе в Кронштадте поднялся мятеж против власти большевиков, преследованием, арестами и ликвидацией выживших повстанцев занимался Берзин[3].
Разумеется, Берзин был человеком совершенно иного склада по сравнению с благонамеренными товарищами-идеалистами в руководстве Коминтерна. На официальных фотографиях мы видим подтянутого мужчину с пронзительными глазами и короткой армейской стрижкой. Он выглядит как человек, прирожденный носить командирские ромбы на воротнике. Берзин обладал инстинктами партизанского командира и безжалостного революционера, готового в случае целесообразности казнить мирных граждан и военнопленных. Первое поколение советских шпионов было разношерстным сборищем джентльменов-дилетантов, авантюристов полусвета, оппортунистов и наивных заговорщиков. Берзину же предстояло создать разведслужбу нового мира – вышколенную, беспощадную, системную и профессиональную.
В этом своем стремлении Берзин проявил себя настоящим последователем Феликса Дзержинского, идейного вдохновителя красного террора, последовавшего за большевистским переворотом 1917 года, и основателя Всероссийской чрезвычайной комиссии, ЧК, первой советской тайной полиции. Дзержинский говорил, что в этих новых беспощадных органах могут служить “только святые или подлецы”. Агенты ЧК были ангелами мщения революции, облеченные полномочиями избранных праведников. И если Коминтерн был сообществом склочных мечтателей, то Берзин стремился создать службу, состоящую из новой железной интеллигенции, “пуритан-первосвященников, набожно преданных атеизму. Они были мстителями за все древние злодеяния; блюстителями нового рая, новой земли”[4].
Зорге еще до того, как его завербовал Берзин, разумеется, не сомневался в необходимости применения насилия и вероломства на службе революции. “Пролетариат не любит подставлять другой щеки”, – говорил Зорге своим друзьям, цитируя “Правду”[5]. Как и его современников Уиттакера Чемберса – молодого американского социалиста, также ставшего шпионом, – и поэта Исаака Бабеля, Зорге завораживала присущая тайному миру смесь кровавой беспощадности и высоких идеалов. “Как только человек… полностью отождествлял себя с аппаратом, он готов был оправдать все что угодно, даже то, что с точки зрения не существующего уже для него закона считалось преступлениями”, – писала Геде Массинг, также считавшая себя “верным солдатом революции” и примерно в то же время ставшая советской шпионкой. Она описывала “воодушевление, самоотречение и часто самоуничижение”, неразрывно связанное с секретной работой. “Как только человек встраивается и становится функционером квазирелигиозного братства, он словно начинает жить в возвышенном мире. Здесь действуют суровые правила”[6]. Ленин называл спецслужбы Советского Союза “разящим орудием против бесчисленных заговоров, бесчисленных покушений на советскую власть со стороны людей, которые были бесконечно сильнее нас”. Массинг и Зорге считали себя солдатами-фронтовиками этой секретной армии.
  
Берзин увидел в Зорге перспективного новобранца. Он был не тщедушным очкариком – книжным червем из Коминтерна, а бывшим солдатом, сильным, крепким мужчиной, копавшим уголь и вступавшим в рукопашную с амбалами-реакционерами в Ахене. Зорге впоследствии будет называть Берзина “другом, единомышленником, товарищем по борьбе”[7]. Секретарь Берзина Н. В. Звонарева вспоминала, что “у них сложились хорошие и теплые отношения, они понимали друг друга”[8]. Эти два человека – оба высокие, сильные, с суровыми лицами – были даже физически чем-то похожи друг на друга.
С практической точки зрения, Зорге обладал научными и журналистскими навыками, которые послужат идеальным готовым прикрытием для зарубежных заданий. Он не был русским, и поэтому оказывался вне очевидных подозрений в шпионаже на Советский Союз. Зорге оказался слишком непокорным для Коминтерна. Но Берзин как раз искал людей, способных работать самостоятельно. Красной армии требовались хорошие агенты, и как можно скорее. Из рушащегося курятника агентурной сети Коминтерна Берзин и его агенты рассчитывали выцепить нескольких крепких опытных разведчиков, которые могли пригодиться для их задач.
Берзин и Зорге, по видимости, безотлагательно заключили договор на первой же встрече. “Наша беседа в основном сосредоточилась на том, насколько 4-е управление как военная организация могла иметь отношение к политическому шпионажу, поскольку Берзин слышал от Пятницкого, что я интересовался такого рода работой”, – рассказывал Зорге японским следователям, само собой весьма заинтересованным в сведениях о внутреннем устройстве советской военной разведки[9].
Красной армии требовалась подробная политинформация о Китае, без обиняков сообщил Берзин своему новобранцу. По мере того как перспектива революции в Европе становилась все более туманной, все более приоритетной задачей для Кремля был Дальний Восток – представляя собой одновременно шанс и источник опасности. Успешная коммунистическая революция в Китае могла распространиться по всей Азии, лишив западные капиталистические державы превосходства за счет переворота в их колониальных империях. Импульс от Советского Союза мог, таким образом, окрасить в красный цвет весь Восток и изменить соотношение сил во всем мире в пользу Москвы[10]. В случае же развития в противоположном направлении Азия могла превратиться в смертельную угрозу для Советского Союза. Китай мог попасть в руки националистов, получавших финансовую поддержку от США, заклятых врагов советской власти. Япония индустриализировалась и вооружалась угрожающими темпами, и агрессивные военные группировки оказывали все большее воздействие на слабое демократическое правительство.
О чем Берзин, возможно, умолчал, так это о том, что для советских военных Дальний Восток представлял слепую зону. До 1928 года большую часть разведданных по Китаю собирал Коминтерн, прибегая к крайне ненадежной сети советских чиновников, дипломатов, китайских коммунистов и наемных информаторов. Эта смесь профессионалов и любителей, чиновников и шпионов-нелегалов обернулась кошмаром для сохранения секретности. У Берзина наверняка еще были свежи воспоминания о том, как один-единственный полицейский обыск в советской торговой миссии Arcos в лондонском Мургейте в 1927 году в один момент уничтожила весь аппарат советского шпионажа в Англии. И к сожалению – для Советов – именно британцы руководили наиболее результативными контрразведывательными и антикоммунистическими операциями в своих колониальных форпостах в Шанхае, Гонконге и Сингапуре. Москва сделала разумный вывод, что ее дипломатические представительства за рубежом больше не являются безопасными центрами, из которых можно управлять агентурой. Более того, появлялось все больше сомнений в компетенции Коминтерна как разведслужбы[11].