Мифы Суздаля. От реки Нерли и змеевика до коня князя Пожарского и колокольного звона

Шпага Суворова
Имя великого полководца Александра Васильевича Суворова оставило свой заметный след в русском песенном и прозаическом фольклоре. Рассказы и песни о нем были популярны в солдатской среде еще при его жизни. Некоторые из них сложились в цикл, в котором достойное место заняли устные предания. В них Суворов предстает как мудрый военный деятель, начальник, добрый и справедливый командир — «отец солдатам», не раболепствующий перед царедворцами и разделяющий с солдатами и нижними чинами в любых походах скудную еду и неустроенный быт. Большая часть фольклорных произведений о Суворове посвящена его воинским победам.
  
Портрет Суворова. И. Г. Липс. 1800 г.
Zurich Central Library / Wikimedia Commons
Суздальская земля никак не связана с военными действиями, происходившими в середине и конце XVIII века. Но отсюда, как и по всей России, набирались рекруты из крепостного люда на службу в царскую армию, здесь проходило формирование, расформирование или пополнение отдельных воинских частей. Однако само слово «суздальцы» Суворову было хорошо знакомо. Полк, которым он командовал в 1763–1769 годах, носил название Суздальского пехотного полка. «Суздальцы не подведут!», «Суздальцы знают воинское дело!» — такими словами, по преданию, Суворов характеризовал полк и полковое командование. Может быть, поэтому так обыденно выглядит суздальское предание о том, как полководец при отъезде из села Кистыш велит напечь ему сто куженек для полка, чтобы угостить «каждого солдата и своих генералов». Даже здесь, в маленьком селении, далеком от больших столиц, Суворов не забывает о подчиненных и везет им гостинцы — вкусные местные пироги. Невероятная цифра — сто куженек — конечно же, сознательно преувеличена и призвана подчеркнуть не принятое в те времена «отеческое» внимание к рядовым и несубординационные отношения между командиром и солдатами. Жительница села Весь, расположенного между селом Кистыш и селом Менчаково, рассказывала предание о Суворове с искренними восхищением и гордостью, стараясь передать их в интонациях:
 
Суворов был, ну, как вам сказать, закаленный и жил по-крестьянски, просто. На соломке спал… Сам он был такой худенький мужчина, но очень бодрый. Утречком встанет раненько, умоется — и в речку… Поплавает, поплавает, потом завтрак. Не наедался, как баре, а чашечку чаю — чай очень любил — и кашку, днем — щи да хлеба краюшку. У нас хлеб вкусный всегда был, земля хорошая, урожайная. А вы булки наши суздальские ели? Вот какие вкусные!.. Убязательно попробуйте. Ну Суворов булок не любил. Пироги были не пышные, с разными начинками… Он куженьки-то уж очень любил. Говорит: «Одна куженька — и целый день сыт!» Когда поехал, наказал на дорогу сто куженек напекчи (напечь. — О. Б.). «Я, — говорит, — полк угощу — чтоб каждого солдата и своих генералов!» [Соб.: А как же он сто куженек повез? На чем?] А на телеге. Он в карете, куженьки в холстину-полотнину в корзинки и на телегу. Так и везли [62].
 
Приезд Суворова в Суздальский уезд был обусловлен необходимостью проведения инспекции расквартированной во Владимирской губернии и переданной под командование военачальнику 6-й Владимирской дивизии. В поселениях Ундол (Собинский район), Кистыш и Менчаково (Суздальский район) находились имения и вотчины генералиссимуса, где он попеременно проживал во время этого приезда. Но и там, и там яркая личность полководца надолго запомнилась местным крестьянам. Деревня Ундол, о чем свидетельствует переписка Суворова, была куплена им в 1776 году. В Кистыш и Ундол, где был устроен штаб дивизии, он приезжал весной 1784 года и прожил до осени 1785 года. В селе Кистыш, которое приобрел еще его отец, Суворов построил церковь. Его поступки, жизненные принципы характеризуются в зафиксированных воспоминаниях очевидцев и в народных преданиях, сложенных впоследствии. Отдельные эпизоды, связанные с привычками, непримиримым отношением к лодырям и пьяницам, личной смелостью, храбростью и быстрой реакцией, стали излюбленными сюжетами суздальских преданий о Суворове. Вряд ли последние появились и бытовали бы в народе, если бы не особое отношение прежних суздальчан к сильной личности — будь это Соломония Сабурова, митрополит Иларион, князь Пожарский, полководец Суворов или святые подвижники земли Суздальской.
Суздальские куженьки.
Фото автора. ФАБ: СТ
По меткому выражению суздальчанина Федора Сергеевича Петухова (1923 г. р.), «суздальский народ видит насквозь — где слеза-вода, где ржавый гвоздь». Жительницы Суздаля Любовь Михайловна Тарасова и Любовь Романовна Флорищевская (1907 г. р.) помнили, как за хорошего человека и его благие дела у суздальцев было принято ставить свечку и молиться «в любые годы» независимо от политических катаклизмов. Вера в непререкаемый авторитет сильной личности, визуальное свидетельство-знакомство и уважение для суздальцев всегда были святы. Главным качеством личности считалась созидательная деятельность натуры, направленная на благое дело. Именно она отличала героев суздальских преданий прошлого и настоящего, то есть современного рассказчикам XX века.
Деятельная натура Суворова в полной мере проявила себя на Суздальской земле, хотя пребывание полководца в крае было непродолжительным. За это короткое время, кроме выполнения прямых воинских обязанностей и главной цели приезда, он успел сделать много полезного и для имений, и для воинской службы, и для устройства жизни крестьян — а еще ходить на охоту, заниматься пешими и конными прогулками, беседовать с простыми людьми.
 
Когда Суворов дом строил в Кистыше, проверял мастеров: пьяница или не пьяница. А проверял так. Суворов позвал кирпичников и каменщиков. (Он пообещал кому заместо оброка, кому деньги за работу.) Вот приходит мужик: «Я каменщик». А Суворов сказал, чтоб поначалу каждого накормили. А ставят на стол перед мужиком бутылку водки, хлеб, самовар чаю и пустой стакан. Садится напротив и смотрит: если мужик нальет водки, так плохой работник, а потому что до работы выпивает. А когда мужик чайку попьет, он не пьяница какой и будет хороший работник [63].
 
Из шпаг, некогда побывавших в руках полководца, самой любимой стала шпага, подаренная ему Екатериной II. По преданию, с этой шпагой Суворов никогда не расставался. После его смерти шпага хранилась у дочери, потом у внука, а после революции исчезла. О местонахождении и существовании суворовской («екатерининской») шпаги никто не знал и не слышал много лет. Только благодаря настойчивым поискам историка и коллекционера Владимира Николаевича Грусланова она нашлась в конце 1940-х годов, но куда в итоге делась — неизвестно.
  
Реальная история появления (дар императрицы) суворовской шпаги переплетается с фольклорными преданиями о ней. В народном воображении она наделяется волшебными свойствами меча-кладенца — чудесного помощника главного героя волшебной сказки. Как и волшебный меч, суворовская шпага беспощадно уничтожает врагов, посягающих на Отечество, их неисчислимые рати. Слава о храбрости, решительности, безоговорочных победах Суворова породила среди суздальцев рассказы-предания о необыкновенных свойствах его шпаги: «шпага делана на заказ», «шпага с заклятием». В народе ей приписывается сверхъестественная магическая сила — «шпага заговорёна», то есть имеет заговорную силу, и даже способна противостоять нечистой силе (суздальское предание о том, как Суворов наказал лешего).
 
Ну, вы знаете, наши бабы вам нарассказали, как леший-то исхитряется, чо может. Токо я слышала… ну, давняя быль. Поехал Суворов на лошадке. За Нерль. Ну, крестьяне, значит: «Вы давайте осторожно, дорогой товарищ Суворов. Наш-то леший проказит больно». И вот еще с михайловскими (Михайловская сторона в Суздале, где жили ямщики. — О. Б.) случилось, ох, делал [леший] с ямщиками… всякое. Дедушки брат, он всё разэтакое… знал. <…> Суворов, говорит, едет, а ходу нет. В заречном лесе дорогу запер [леший]. Видит: мужики… два мужика на дороге и дубасят друг дружку. До поту дошли, остановиться не могут. Их объехать никак. Вот они говорят, чтоб остановил. Суворов смотрит: нечисто дело. «Счас остановлю!» Шпагу им под нос. Ух-хо-хо, чего началося — шумище, визгище. Леший (он и был) — к верхушкам. И по верхушкам ушел… Шпага-то особой стали. А Суворов перекрестил лешего-то шпагой. Эти-то [лешие] железа и креста больно боятся [64].